Два квадрата
Шрифт:
Но уже совсем скоро они услышали конский топот.
Аксель поворотился к конестаблю:
– Что бы нам свернуть, хире? Стопчут…
– Останови повозку поперек дороги и ни с места, пока не велю, – приказал конестабль. Он поправил пояс, попеняв себе, что взял не пистолет, а шпагу, и выбрался из повозки. Из-за поворота как раз появились всадники числом пять; пристально глядя на них, Бофранк вышел на середину дороги так, чтобы остальную ее часть загораживали повозка и лошади. Всадники поневоле остановились, конь переднего из них встал на дыбы, едва не уронив
– С дороги! – крикнул он грозно, устыдившись, наверное, проявленной слабости. Бофранк покачал головою и вынул верительное письмо – сложенный вчетверо лист светлой кожи, на котором значились его имя и должность, подтвержденные специальной свинцовой печатью.
– Я – прима-конестабль десятой канцелярии Хаиме Бофранк, – сказал он со всей властью и жесткостью, на которую только был способен. – Что за дела у вас?
– По приказу грейсфрате Броньолуса едем взять под арест богопротивных еретиков, прислужников дьявола, – с виду смирившись, отвечал бородач.
– Кто же таковы?
– Смотритель кладбища именем Фог, некромант и чернокнижник, а с ним колдун-язычник, имени коего не ведаем. Меня звать брассе Слиман из Рейсвеекке, со мной люди грейсфрате Броньолуса. Пропустите нас, хире, ибо дело не терпит отлагательства.
– А есть ли у вас бумага?
– Какая бумага? – опешил брассе Слиман.
– Специальным рескриптом герцога повелевается в случае взятия под стражу лиц, обвиняемых миссерихордией в деяниях против церкви или государства, иметь на то бумагу, подписанную епископом либо – в отсутствие или удаление такового – старшим чином миссерихордии. Есть ли такая у вас?
Вряд ли брассе Слиман знал наизусть герцогские рескрипты; между тем таковой действительно был, вот только вспоминали о нем довольно редко. Тем не менее, Бофранк заметил, что смутил предводителя миссерихордов.
– Какая может еще быть бумага, хире… – забормотал он. – Еретики… Грейсфрате будет гневаться…
– Что с того? Поворачивайте назад, ибо арестуемые имеют право отписать жалобу коронному судье или самому герцогу.
– А что вам до того? – неожиданно вступил в разговор один из всадников, таивший лицо под низким капюшоном. – Это походит на пособничество ереси!
– Молчи, брассе Хауке, – прервал его бородач. – Не станем же мы нарушать закон?
– Нет закона, когда закон сей – преграда церкви и защита дьяволу! – рявкнул Хауке и двинул своего коня так, что тот грудью уперся в оглоблю повозки. Запряженные в нее лошади испуганно заржали; Аксель побледнел. Другой всадник, в таком же капюшоне, словно между прочим вынул из чехла арбалет.
– Что я вижу! – делано изумился Бофранк, не обнажая шпаги: против арбалета она все равно ничего не стоила. – Вы хотите стрелять в герцогского секуратора? Это можно расценивать как бунт. Я не прорицатель, но явственно вижу ваше будущее: вас вздернут,
– Кто знает, что станется с нами уже завтра, так что же не послужить господу днем нынешним? – вопросил брассе Хауке. Подтверждая эти слова, миссерихорд с арбалетом приготовился уже поднять свое оружие и пустить стрелу, но тут словно бы грянул гром. Конестабль не понял сразу, что это был пистолетный выстрел; кони миссерихордов вскинулись, один бросился в лес, продираясь сквозь кусты, – слышно было, как всадник пытается остановить его воплями и руганью. Тот же, что был с арбалетом, медленно вывалился из седла и упал на дорогу, зацепившись ногою за стремя.
Аксель сидел в повозке как доселе, а в руке его дымился пистолет Бофранка. Конестабль знал, что там есть и второй заряд. Он не ожидал от слуги такой прыти, равно как не мог даже предположить, что тот без спросу возьмет оружие. Что ж, непослушание симпле-фамилиара пришлось как нельзя кстати. Потом и спросить с него, а сейчас…
– Я полагаю, более никто не хочет испытывать судьбу? Господь не вступился за своего слугу, презревшего закон.
– В самом деле, – произнес брассе Слиман, оборачиваясь к своим спутникам, каковых осталось двое. Из лесу слышались крики третьего всадника, который никак не мог вернуть коня на дорогу.
– Вы только что убили миссерихорда, – прошипел брассе Хауке.
– Тогда как он возжелал убить меня. Кто же тут преступник? Посмотрите лучше, нельзя ли чем помочь раненому, – кажется, он еще жив.
Спешившись, брассе Слиман и третий всадник, доселе молчавший, принялись осматривать спутника, который и в самом деле тихо стонал. Из леса наконец выбрался еще один миссерихорд – плащ его был разорван, а лицо изрядно исцарапано ветвями.
– Пожалуй, мы вернемся и обо всем расскажем грейсфрате, – пригрозил брассе Хауке, разворачивая коня.
– Уверяю, это было бы лучшее, что вы могли сделать, притом с самого начала, – напутствовал Бофранк. Теперь, когда нужда в стрельбе и драке отпала, он почувствовал, как болезненная слабость вновь надвигается на него, овладевая всеми членами. Конестабль поспешил сесть в повозку, предварительно отобрав у Акселя пистолет.
Приехав к дому старосты, он обнаружил, что ускакавшие вперед миссерихорды уже упредили Броньолуса о происшествии. Староста Офлан в явном испуге сновал у коновязи и, завидев конестабля, тот час бросился навстречу, прижимая руки к груди и вопрошая:
– Что же вы сделали? Что за умысел?
– Вам-то что, – пожал плечами Бофранк, покидая повозку. – Дело имеет касательство только ко мне.
Староста хотел что-то возразить, но ненароком узрел в руке Бофранка пистолет и в ужасе умолк.
Остальная часть дня прошла, словно ее и не было: конестабль по приезде сразу же уснул, ибо его пробрал жестокий озноб. Когда же Аксель разбудил его к ужину, Бофранк сквозь болезненную дремоту пробормотал, что ужинать отнюдь не хочет, только лишь выпил бы воды. Впрочем, когда симпле-фамилиар принес просимое, конестабль уже снова крепко спал.