Два сфинкса
Шрифт:
Такою застал ее Рамери, когда вернулся из подземелья. Он тоже лег и скоро заснул.
Когда Эриксо открыла глаза, был уже день. Она боязливо стала искать глазами пустое ложе Рамери, и окаменела от удивления, когда увидела, что тот мирно спит крепким сном.
Она перебирала в уме все возможные появления скульптора, когда тот открыл глаза. Рамери встал и, не говоря ни слова с Эриксо, позвал раба, приказав подавать завтрак, а затем всем быть готовыми следовать за ним туда, где он предполагал произвести раскопки.
– Рамери! Каким образом вышел ты из подземелья? Тебе Аменхотеп открыл
Рамери смерил ее презрительным взглядом.
– Каким образом я вышел – это тебя не касается! Достаточно того, что я не умер с голода в подземелье, как ты этого желала, убийца! Что же касается мага, то я запрещаю тебе когда–либо произносить его имя при мне!
Он отвернулся от нее и стал завтракать. Затем он увел с собой рабов, за исключением двоих, которым приказал все уложить и приготовить к отъезду.
Эриксо понимала, что он сердит на нее, но еще больше, чем гнев Рамери, мучили ее беспокойство и неизвестность о судьбе Аменхотепа. Жив он или умер? Желание ее узнать истину было так велико, что она побежала к гранитному камню и нажала глаз змеи, но камень не двигался. Поникнув головой, она шла обратно и, проходя мимо одного дома, услышала голос Рамери, отдававший приказания рабам, которые, очевидно, производили раскопки.
Часа два спустя рабы принесли три больших ящика и плетеную корзину древней формы; привели повозку, запряженную мулами, все уложили, а после полудня караван тронулся в обратный путь, в Александрию.
В очень натянутых и недружелюбных отношениях вернулись наши путешественники в дом легата. Галл и Валерия с любопытством стали расспрашивать их о результате их экспедиции.
Эриксо с нетерпением ждала этой минуты, надеясь, что Рамери что–нибудь да расскажет; но надежды ее, однако, не осуществились. Скульптор объявил, что, к крайнему своему сожалению, он не нашел ни малейшего следа мага и что раскопки, произведенные на месте, где некогда стоял его дом вернули ему значительную часть его состояния.
По желанию Галла принесены были и распакованы ящики, содержавшие несколько мер золотых колец и массу драгоценностей. Валерия и ее муж были в восхищении. Но больше всего патрицианке понравился сфинкс; она восхищалась им и забавлялась, открывая и закрывая его.
Рамери предложил в подарок своим покровителям несколько особенно драгоценных произведений искусства, а Валерии, кроме того, поднес сфинкса для хранения драгоценностей. Эриксо он не дал ничего и она вернулась в свою комнату вне себя от ревности и бешенства. Ее терзало, кроме того, и беспокойство, так как молчание Рамери об Аменхотепе вселяло в нее инстинктивный страх.
Глава V
Прошло несколько недель, а об Аменхотепе не было ни слуху, ни духу, и мало–помалу, интересы дня и разнообразные политические события заглушили в Рамери нетерпение узнать о судьбе мага.
Настало смутное время, так как волею императоров христианская секта жестоко, беспощадно преследовалась. Последователи новой веры были многочисленны в Александрии, а благодаря декретам из Рима, открывалось обширное поле для личной ненависти: доносы сыпались градом, тюрьмы и префектуры были набиты битком.
Рамери – горячий поклонник Осириса, как египтянин, выросший в религиозном мире своего времени, – был удивлен и подавлен всем, что слышал и видел. С глубоким интересом, подчас и с ужасом, посещал он арены и префектуру, присутствовал при казнях, и за обедом передавал свои впечатления легату, который иногда жестоко издевался над овладевавшим им энтузиазмом. Для Галла христиане были опасные сектанты, враги государства и установленного порядка, шайка бродяг, воров, сумасбродов, искусно завлекавших в свои сети богатых, ради приобретения их состояния в пользу своей общины; а стойкость их в мучениях он приписывал влиянию магии, так как считал христиан злейшими колдунами.
Убеждения мужа, его ненависть и глубокое презрение к угнетаемым всегда вызывали в душе Валерии болезненное чувство и внушали ей к христианам жалость и глубокую симпатию. Христианская вера была та самая, которую исповедовала и дорогая мать ее, о которой она сохранила необыкновенно светлое и отчетливое воспоминание, и смерть которой нанесла такой глубокий удар ее детскому сердцу.
То, чему поклонялась ее мать и что создавало этих героев, презиравших смерть и страдания, а на муки смотревших как на блаженство, не могло быть таким недостойным и заслуживать насмешек и презрения.
Валерия горячо желала узнать тайны христианской веры и познакомиться с подробностями их культа; но с подобным вопросом обратиться к мужу она не смела, а все христиане были строго изгнаны из дома легата; рассказы Рамери о том, что он видел и слышал во время христианских процессов, еще более возбуждали ее интерес и любопытство. Да, кроме того, она жадно искала всего, что могло отвлечь ее от мыслей, все чаще и чаще мучивших ее.
Предательски, как вор, прокралась в ее сердце любовь к Рамери. Его красота, талант и, наконец, окружавший его фантастический ореол, все это действовало на воображение Валерии, и ее юное сердце, не удовлетворяемое теплой привязанностью Галла и часто оскорбляемое его неверностями, начинало настойчиво заявлять свои права.
Чувства эти были еще пока смутны и хаотичны, облекались больше в страстное стремление к чему–то неизвестному; не хватало только, чтобы открыть ей глаза и дать понять, что счастье, которого она жаждала, есть любовь.
Патрицианке удалось, наконец, удовлетворить свое любопытство в отношении христиан, и случай этот изменил ее судьбу.
Однажды вечером легат вернулся от проконсула, имел очень озабоченный вид, и сообщил жене, что благодаря просьбе проконсула, очутился в очень неприятном положении: отказывать было неловко, а между тем просьба, сама по себе, в высшей степени не нравится ему.