Дважды два
Шрифт:
Отличный обед не улучшил настроения, никто не слушал болтовню Мишки, никто ему не поддакивал, не замечал его рыбацкой удачи, не отмечал его поварского искусства.
— Освободите место, Михаил, — потребовал сразу же после обеда Олег Григорьевич. — Посмотрим, куда дальше идти, подумаем, как жить… — И начал выкладывать из сумки листы карты. — Листа с нашим местонахождением у нас нет, отдал Геннадию. Завтра, если дождь не задержит, передвинемся километра на три и поработаем здесь! — ткнул пальцем в карту. — На устье Бобровки пойдем не по
— Не пойму я, — начал, думая о чем-то о своем, Трофим Петрович. — Зачем по тропе идти, когда там дорога есть?
— Какая дорога? — удивился Буров. — Нет там никакой дороги!
— А бродить зачем? — Мишка спросил. — Там же мост!
— Какой мост? Где? Вы что, Михаил?
— Какой, какой… Обыкновенный. Деревянный… Это у вас двухкилометровка, что ли? Это брод? А это Сайда? Ну точно все, только вместо брода там мост. А здесь поселок леспромхозовский.
— Миша, а вы ничего не путаете? — спросила Елена Дмитриевна. — Зачем же нам идти конным маршрутом через поселок? Мы бы и на машине сюда приехали…
— Да я же в прошлом году здесь был! Батя, ну объясни ты им!
— Все ясно, — сказал, догадываясь, Буров. — Этой карте нельзя верить. Устарела она… А поселок-то большой?
— Ну! Клуб, магазин, столовая, медпункт. А по дороге машины ходят с лесом.
— Так что же вы раньше молчали, Трофим Петрович?! Как же это?
Но проводник и не думал оправдываться:
— Мы как договаривались? От Бобровки идем на Сайду и по ней дальше. А про поселок не было разговору. И про дорогу. Я же считал, что вам по реке надо.
— Я не ихтиолог, — буркнул Буров. — Рыбу я, что ли, не видел в вашей Сайде?!
Елена Дмитриевна вздохнула и вышла, но через минуту вернулась.
— Возьмите, — протянула Бурову копалку с ярко-красной рукояткой. — Почему-то лежала под моим спальником, а Вера не могла ее найти.
— Ну вот! — Олег Григорьевич взял копалку в руки. — А уверяла, что она всегда в папке. Так и с бумагой. Завязывала, говорит, папку…
— Олег Григорьевич, — перебил Мишка. — А бумага-то эта особенная какая, что ли. Специальная?
— Да вы что, Михаил? — удивилась Воробьева. — Не видели ни разу? — Она вытянула из папки Бурова лист. — Вот такая.
Мишка пощупал лист, помял его в пальцах, хмыкнул:
— Гм-м… Я-то думал… Бумага как бумага. Селедку в такую завертывают в магазине. Вот зайдем в поселок, я ее сколько угодно припру из сельпо.
Бурова осенило: а ведь это выход!
— Михаил, вы — гений! — начал он торжественно. — А вы уверены, что продавец даст вам оберточную бумагу?
— Анютка-то, что ли? А куда она денется? Даст, конечно.
— Какая Анютка? — не поняла Елена Дмитриевна.
— Батя! — Мишка всплеснул руками. — Ну объясни ты им!
Трофим Петрович пояснил:
— Племянница моя.
— Трофим Петрович! — воскликнул Буров. — Так что же вы раньше молчали?! Вот видите, все обошлось благополучно, как в старинных романах, и все довольны.
Но больше, чем другие, был доволен прошедшим днем Мишка. Во-первых, рыба. Во-вторых, никто не видел его операцию с копалкой. В-третьих, бумага. Вчера, укрепляя перед бродом папку, он привязал тесемку к ремешку сумы. Когда груз пополз с лошади, тесемка натянулась и развязалась, бумага выпала. А сегодня он нашел выход с копалкой — сунул ее под спальник Воробьевой, когда в женской палатке было пусто.
А о том, что пострадала из-за него Вера, Мишка не вспомнил.
8
Впервые Вера увидела его в институте в день отъезда, когда девушки с утра пришли упаковывать вещи, грузить машину. Буров и Корешков бегали по кабинетам с какими-то справками, расписками, накладными. В комнате, куда привел их Буров, высокий парень перевязывал шпагатом мешки, баулы, сумы, забивал ящики.
— Девочки, — торопливо сказал Олег Григорьевич. — Нам некогда. Вы поступаете в распоряжение вот этого товарища — Геннадия Ивановича Званцева. Геннадий Иванович, знакомься и командуй. Короче говоря, к вам прибыла рабочая сила.
По тону, каким Буров разговаривал с незнакомым парнем, по тому, как, независимо взглянув в сторону начальства, этот Званцев продолжал свое дело, Вера тотчас же решила, что он — работник института, может быть, на равных правах с Буровым, а если и ниже его по рангу, то на одну ступеньку.
Геннадий вовсе и не командовал ими тогда, он, наверное, и не умел быть старшим. Просто подходил к очередному тюку или мешку, говорил: «Порядок», подбрасывал ношу на плечо и нес на выход, к машинам. А в кузов груз забрасывали шоферы.
На одних мешках было написано чернилами «Кор», на других «Бур». Вся премудрость погрузки заключалась в том, чтобы не перепутать мешки, чтобы груз Бурова не попал случайно в отряд Корешкова.
Девушки вдвоем; а то и втроем тащили мешки волоком к выходу. Геннадий обгонял их в длинном институтском коридоре со своим грузом, а потом успевал встретить на полдороге.
— Мы сами! — протестовали они.
Он отвечал:
— А я? Стоять буду? Идите в комнату, выбирайте, что полегче, я встречу.
Даже когда пришли, окончив беготню по кабинетам, Буров и Корешков, командовать погрузкой продолжал Геннадий, и девушки обращались только к нему: «Геннадий Иванович, а этот мешок куда?» «Геннадий Иванович, а что здесь написано — «Бур» или «Кор»? «Геннадий Иванович!..» «Геннадий Иванович!..»
Начальство не вмешивалось. Лишь Корешков, увидев, что сиденья Геннадий устраивает у переднего борта, за кабиной, заметил:
— Этот угол не занимай: поставим флягу с водой. В степи не лишней будет.