Дважды два
Шрифт:
С высоты кузова Геннадий оглядел девушек.
— Решим так: вы, Катя, сядете с краю, рядом с флягой, с вами — Нина, потом — Вера и я.
Олег Григорьевич вмешался:
— Ты, Геннадий Иванович, брось армейские замашки. Пусть сами решают. Не в строю…
— По-иному нельзя, — ответил он. — Надо, чтобы Катя и я сидели возле бортов. Вдруг дождь пойдет. Нина до брезента не дотянется. Все предусмотрено.
Перед самым отъездом, а выезжали после обеда, явилась Елена Дмитриевна, познакомилась с девушками и, к их удивлению, — с Геннадием. И Вера подумала: наверное, Елена Дмитриевна
На ночь остановились в березовом лесу, километрах в ста от города. Когда поставили большую палатку и начали таскать в нее спальники, Вера, уже освоившись, громко спросила:
— А спать в каком порядке прикажете, товарищ начальник?
Геннадий отвечал строго, как и положено начальнику:
— В том же, как в машине сидели. Только Виктор Федорович — с краю, за ним — Елена Дмитриевна. Так, Виктор Федорович?
— Ну, — развел руками Корешков. — Коль ты приказываешь, надо подчиняться. Правда, девочки?
На второй день пути, когда узнали, что Званцев такой же коллектор, как они, девушки изменили отношение к нему: из строго-официальных они превратились в товарищеские. А Вера как-то сразу стала ближе к Геннадию. Да и что тут удивительного? Они сидели в кузове рядом, и разговаривал он чаще с ней; уже на третий день пути она обнаружила, что невольно прислушивается к его разговорам с другими, что ей не нравится, о чем и как он разговаривает с ними, что ей хочется, чтобы он был рядом и разговаривал только с ней.
…Сейчас, лежа в спальнике, ощущая всем телом приятную сухость вкладыша, она вспомнила о дороге, о первых днях работы. И еще вспомнилось ей далекое детство, в котором почти не было ласки. Отца она не знала совсем. А мать, уговорив сестру свою, Верину тетку, побыть год с дочкой, уехала на север и затерялась где-то там в снегах и льдах навсегда. Вера никому не рассказывала об этом — стыдно… Помнит ли она, как мать кормила ее с ложечки? Не мог спросить о чем-нибудь другом! Конечно, Геннадий ни о чем не знает. Но она не могла сдержаться, когда он упомянул о матери. Любого взрослого человека этот вопрос возвращал к милому доброму детству. А что могла ответить она!
Воспитываясь у тетки, женщины строгой, властной и грубоватой, которая держала ее и трех своих дочерей в крепких руках и не позволяла шагу ступить без разрешения, Вера, уйдя после школы в общежитие пединститута, не забыла теткиных наставлений: прежде чем сделать что-то — хорошо подумай; в людях разбирайся сама, советов у меня не спрашивай; с хорошими дружи, с плохими не водись… И еще много советов надавала ей добрая родственница.
Конечно, Вера забыла теткины наставления сразу же, как только закрыла за собой ее дверь. Она хотела жить своим умом. К сверстникам присматривалась внимательно и разбиралась в них сама — в этом Вера была согласна с теткой. Ей назначали свидания — бегала со студентами на танцы и в кино. Но достаточно было недоброго взгляда, намека, неосторожного жеста со стороны ее знакомых — рвала с ними. И не печалилась, не грустила; жизнь еще впереди, найдет такого человека, которого ищет, или он ее найдет. Глупостью казались ей теткины слова: смотри, останешься на весь век одна…
«Таким человеком» показался ей Геннадий. Он не
Но все это — радужное настроение, веселый смех, постоянное ожидание чего-то нового — улетучилось, исчезло, забылось, едва прибыли в Макаровское. И не потому, что Вера теперь реже — утром да вечером — видела Геннадия, а потому, что он весь день был рядом с Еленой Дмитриевной, а она, замечала Вера, что-то уж очень настойчиво добивается его расположения. А потом Корешков «променял» ее на Катю. Вера оказалась в одном отряде с Геннадием и поняла: если Елена Дмитриевна и Геннадий работают всегда вместе, кто-то из них просил об этом. Ну и пусть…
Но как бы ни убеждала себя Вера, что Геннадий больше не существует для нее, — он существовал, он был рядом, и не думать о нем было невозможно.
Правда, в тайге с первого часа она все расставила по местам: я сама по себе, он сам по себе. И удивилась, что он вступился за нее на привале, когда подрался с Мишкой. Ну, знает она эти штучки. Это он хотел показать: вот я какой, не позволю, чтобы при мне оскорбляли слабый пол.
Все вышло не так, как думалось, как хотелось. Разве она виновата, что с лошади на спуске свалились тюки? Или — что бумага уплыла. Привязывала она ее, точно! Но Буров, который и на базе был недоволен ее походами в кино, «щеголянием», как он говорил, в купальнике или беззаботным и веселым смехом, когда все заняты делом, в тайге тем более был недоволен ею. Не могла же она за два-три дня измениться.
В Макаровском, взяв Веру в свой отряд, он учил и воспитывал ее с утра до ночи без перерывов на завтрак, обед и ужин. Вернее, не воспитывал — кажется, сама уже знает что к чему, двадцать один год, — а перевоспитывал, лепил из нее человека по своему образу и подобию. Почему Буров решил, что только она, Вера, нуждается в перевоспитании, — непонятно. Ни в поле, ни на базе он не мучил своей «моралью» других. Он тренировался в своих педагогических способностях только на ней. Как будто нечего сказать Елене Дмитриевне! Или — Геннадию! Так уж они все знают и все делают правильно. Но Буров молчит. А вот попробовал бы он указать Геннадию! Да он и сам поучить его может…
А в тайге Вера уставала так, как никогда еще не приходилось в ее короткой жизни. И не потому, что весь день на ногах, к этому привыкают быстро. Она уже входила в ритм безостановочного движения, еще день-два — и не хуже Мишки шла бы по болотинам или по тропе, заросшей травой. Утомляло ее и здесь то же самое: опека Олега Григорьевича, его постоянное жужжание над ухом. Утомляло и раздражало.
А впрочем, все это пустяки. Это — не главное.
В конце концов притерпелись бы его поучения, привыкла бы она к брюзжанию Бурова, махнула бы рукой на все его советы.