Две столицы
Шрифт:
Но смертельного удара не последовало. Принявший выстрел Кулик успел голой рукой сбить выпад и я даже услышал стук кости по клинку. На меня полетели брызги крови из рассеченной руки моего охранника. Смертоносная полоса стали уткнулась в землю рядом с моей головой и ее тут же отбила в сторону чья то нога. На нападавшего же навалились казаки не давая сделать второго удара. Он орал и пытался раскидать их. Но тщетно. Его повалили на землю и начали, хекая, бить ногами.
Ко мне кинулось Шешковский и Хлопуша. Они стащили с меня хрипящего и булькающего Кулика, принялись ощупывать и
— Нормально все со мной. Что с Егором?
Хлопуша склонился над раненым, вздохнул:
— Отходит уже. Пуля в грудь попала. С этим не выживают.
Я застонал от бессилия. А Хлопуша опустился рядом с казаком на колени и начал по памяти, нараспев читать:
— Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, заступи, спаси, помилуй и сохрани Боже, Твоею благодатию душу раба Твоего Егория, и грехи юности и неведения его не помяни, и даруй ему кончину христианску, непостыдну и мирну …
Рядом с Хлопушей встал Шешковский, остальные казаки моей охраны. Я поднялся с земли и тоже присоединился к ним. После того как Афанасий закончил недлинный текст Кулик затих. Мой тайник закрыл его глаза, перекрестился и поднялся с колен.
— Государь, ты не печалуйся. Он сейчас прямиком в рай отправился ибо отвести от тебя верную смерть это Господу было угодно. И деяние это будет вознаграждено в жизни вечной.
Мы постояли ещё какое — то время думая о вечном.
— Братцы, — обратился я к казакам, — позаботьтесь о нем.
Казачки угрюмо кивнули. Я повернулся в сторону Подурова и прочих, что заканчивали вязать нападавшего. Сознание от побоев он потерял и его голова безвольно болталась при манипуляциях очень злых офицеров. Я подошел поближе, пинком перевернул тело на спину и вгляделся. Что то подозрительное мне почудилось в его облике.
Я наклонился и сильно дернул за бороду. Она осталась у меня в руке. После того как физиономию нападавшего освободили от столь же фальшивых усов и оттерли от крови, сажи и муки, перед нами предстал Григорий Орлов собственной персоной. Только не золоченом камзоле, а в крестьянском платье.
— А мы то его вдоль всей Оки ищем. А он змей подколодный вона что задумал. Государя убить. Небось и пожар его рук дело. Вот ведь гнида!
Подуров матерно выругался и от души заехал сапогом по почкам лежащего на земле фаворита. От удара тот дернулся, застонал и открыл глаза. Некоторое время он таращился бессмысленным взглядом, но скоро осознал реальность, сплюнул слюну вперемешку с кровью и зарычал от бессильной злобы.
— Урроды! Твари! Ненавижу!
Его снова принялись бить, и я не стал мешать моим людям. Только бросил им: «Не убейте ненароком».
Мне стало любопытно, откуда у Орлова реквизит театральный под рукой оказался. Я осмотрел бороду, что все еще держал в своей руке и чуть не отбросил ее прочь. В свете факела стали заметно что это чей — то скальп. Было видно что резали неаккуратно, прихватывая мясо и портя кожу. Я ткнул скальпом в лицо скорчившемуся фавориту.
— Это чья борода?
Тот оскалился, сплюнул еще раз кровь и ответил.
— Мельника какого — то. Обноски тоже его. А сам он сейчас зажаривается наверно уже.
Он мотнул головой
Рядом снова завыла хозяйка мельницы, казаки вновь принялись лупить фаворита.
У меня же в голове окончательно сложилась картинка произошедшего. Весь вечер Орлов с верхушки мельницы наблюдал за лагерем. Он и не собирался бежать. Куда ему бежать теперь? К Екатерине? За границу? Нет. Человек он конченный, поэтому решил искупить свою вину единственным возможным способом. Прихватить меня с собой на тот свет. Разумеется выжить Григорий не рассчитывал.
Не заметить меня с кавалькадой охраны и военачальников он не мог. И избу, которую я выбрал для совещания он тоже увидел. Когда он убил бедолагу мельника и как у него в голове родился такой изуверский план по изменению внешности, это Хлопуша с Шешковским потом выяснят. Это уже детали.
Поджог был, разумеется, его рук делом. Пока все мы пялились на пожар он подобрался к крыльцу с противоположной стороны. В суете на него никто не обратил никакого внимания. Пистолет и шпагу Орлов прятал в хворосте, который теперь валялся у того места откуда он вероятно стрелял. Это шагах в пяти от крыльца. Промахнуться было невозможно.
И я был бы уже мертв, если бы не Егор Кулик. Чудесный, веселый парень. К своему званию царского телохранителя относился очень серьезно. Даже навсегда зарекся хмельное пить. И слава Богу что из всей толпы моих ближников он один не забывал посматривать по сторонам. Он и заметил подозрительного крестьянина вышедшего из темноты. Предотвратить выстрел Егор уже не успевал и просто сделал шаг, закрыв меня своим телом.
— Государь, — отвлек меня от мрачных мыслей Мясников — Этого сразу повесим или ты его судить хочешь?
— Виселица… это для него слишком легко будет — я задумался — У меня для него другая смерть припасена. Давайте в дом вернемся и ты всем расскажешь свое предложение о том, как Муром будем брать. Вот в Муроме Орлова и оприходуем перед всем честным народом.
Военачальники ушли в дом. Орлова уволокли в погреб и приставили охрану. Казаки соорудили из жердей носилки и понесли тело сослуживца куда — то в ночь, а два высших чина Тайного Приказа остались стоять освещенные только отблесками пылающей мельницы. С треском рухнуло одно из крыльев, взметнув облако искр. Вокруг суетились крестьяне — растаскивали баграми горящие бревна.
— Хранит Господь нашего государя, — произнес Хлопуша глядя на процессию с телом погибшего казака.
— Подумать страшно что с ним будет без него, — согласился Шешковский и негромко добавил — Ну, что с Павлом то будем делать, Афанасий Тимофеевич?
Хлопуша потер свой шрам и прогудел:
— Чего, чего? Государь же не желает его смерти!
— Разве? — удивился Шешковский. — А мне показалось что он только гнева Господня не желает. И греха брать на душу не желает. А так — то этот Павел ему и даром не надобен. Захочет наследника государь — нового сделает. И воспитует как следует. А этот выродок Катькин всегда будет только источником смуты и интриг. Не нужен он государю. И нам грешным, он тоже не нужен.