Двенадцать поленьев
Шрифт:
Вижу, как она раскидывает прожекторами ночь, обшаривает рельсы, шпалы...
Вижу, как нащупывают её прожектора маленький красный фонарик впереди — это хвост коротаевского поезда. Не уйти Коротаеву...
Нет, ещё может уйти, ещё может... Эх, был бы я на паровозе... Сам бы у топки стал.
Час три минуты ночи. От Саблина до Тосно ему минут двадцать идти.
Молчит Тосно. Нету Коротаева...
Час пять минут... Нет... Час восемь. Да что с ним?
Час девять минут.
Двухтысячный прошёл Тосно.
Дежурный докладывает: проскочил по главной. Коротаев что-то кричал с паровоза,
Да я и сам догадываюсь, что мог кричать Коротаев. Выдохлась «Щука». Не выходит у него дело... Минуты бы на три ей раньше в Тосно прийти, — а то «Стрела» ей на хвост наседает. А ведь вот же, вот они — Ушаки... Последний перегон остался — и на тебе.
Час двадцать минут ночи. «Стрела» тоже Тосно проскочила. Догоняет... В десяти минутах друг от друга поезда. Эх, чёрт... Придётся захлопнуть перед «Стрелой» семафор. А то налетит.
Требую блок-пост. Руки не спускаю с ключа. Обеими ногами выжимаю педаль.
Сейчас покажется «Стрела» у блок-поста... Сейчас увидит её сигналист... Прикажу ему захлопнуть семафор...
Да мыслимое ли это дело — задержать «Стрелу», да ещё на каком-то дрянном перегонишке?!
Сижу я. Рука на селекторном ключе.
— Подходит! — кричит мне громкоговоритель. Это сигналист с блок-поста докладывает. — Огни показались, товарищ диспетчер. «Стрела» идёт.
Перевёл я дыхание... и выпалил:
— Закрывайте!
— Что? Закрывать? — спрашивает в испуге сигналист. — Товарищ диспетчер...
И вдруг громкоговоритель затрещал другим голосом:
— Я — Ушаки. Принимаю двухтысячный.
— Ушаки? Да не может этого быть! Постойте! Блокпост, пропустить «Стрелу». Ушаки! Позвать Коротаева.
— Здесь я, товарищ диспетчер, у селектора.
— Ты, Коротаев?
— Я самый.
— Успел? Пришёл?
— Прибыл благополучно. На три минуты от «Стрелы» удрал. Еле от неё хвост утянул. К Ушакам-то, сами знаете, какой подъём...
— Молодчина ты, Коротаев. Классный машинист. А я-то уж и не надеялся. Думал, скис ты. Я даже «Стрелу» останавливать хотел.
— Да что вы, товарищ диспетчер! Я ж кричал в Тосно дежурному, что уйду от «Стрелы». А ход я нарочно придержал, чтобы к подъёму пар накопить. Поднял я пар и взял подъём. Иначе у меня не выходило никак, товарищ диспетчер. Как раз я и сел бы иначе-то...
КЛЯТВА НА ВЕРНОСТЬ
Топкий берег озера Разлив сейчас покрыт асфальтом. К услугам туристов автобус. Сошёл с поезда — и через несколько минут у шалаша Ленина. На коротком двухкилометровом пути проносятся, обгоняя автобус или навстречу
Но берег Разлива был мне милее в его естественном состоянии. Идёшь, бывало, тропинкой, след которой то и дело пропадает в траве. Журчат ручьи, стекая из болота в озеро. На мелководье у берега вдруг блеснёт, как рассыпанные иголки, рыбья мелкота — и исчезнет в глубине. В густых болотных зарослях крякнет неосторожная, ещё молодая утка — и на «полуслове» умолкает: видать, почуяла всё-таки человека или от мамы-кряквы влетело за беспечность.
Шагаешь по берегу, и ещё задолго до того, как среди ветвей проглянет шалаш, тебя осеняет радость предстоящего свидания с Ильичём... Как любил он природу, и сколько им самим исхожено земли!
И невольно среди туристов, устремляющихся к шалашу, выделяешь группы пешеходов. Одежда и обувь пропылились, глаза жадно примечают каждый кустик, камень, клок сена, пенёк. Всё, всё, что видят здесь эти люди, на всю жизнь останется в их памяти.
Расскажу, почему я сам предпочитаю ходить в Разлив пешком. Вспоминается это место в дни ленинградской блокады...
...Однажды наше подразделение вывели с передовой. Было приказано следовать в тыл, двинув с собой снегоочистители. Стояли морозы, навалило много снегу, вдобавок несколько дней и ночей свирепствовала вьюга. Дороги, служившие для подвоза к передовым линиям боеприпасов и продовольствия, сделались непроезжими, а иные и совсем пропали под снежным покровом. Всё это очень осложнило боевую деятельность войск, и сапёры всего фронта — а нас немало — были брошены в бой против снегов.
Сапёры расчищали дороги, и, признаться, для моего подразделения оказалось неожиданным, что нас послали в сторону от дорог, к озеру Разлив. Недоумение возросло, когда близ места назначения мы повстречали артиллерийский полк, передвигавшийся по тылам. И как раз он шёл со стороны Разлива. Если артиллерия прошла, значит, путь в порядке? А мы со снегоочистителями... Непонятно! Но приказ есть приказ — обязаны прибыть в Разлив.
Чтобы стало ясно дальнейшее, надо представить себе этот полк. Я видел его в самом начале войны. Он имел орудия на конной тяге. Это обеспечивало в условиях болот повышенную манёвренность: кони способны лихо развернуть орудия на такой позиции, где механическая тяга увязла бы. Ах, что это были за кони!.. Рослые, с могучей грудью. Шея дугой. А ноги такие мохнатые, будто над копытами у коней морские клёши. Идёт четвёрка таких коней, пританцовывает, словно и тяжесть орудия ей нипочём, азартно разбрасывает с удил хлопья пены... Даже танкисты, даже лётчики, на что уж люди моторизованные, и те встречали и провожали полк восхищёнными глазами.
Я не видел полка несколько месяцев. А когда теперь вот увидел, не поверил глазам.
В артиллерийских упряжках на месте коней сами артиллеристы. Одни толпой облепили дышло и тянут вперёд орудие, другие, теснясь, нажимают сзади, помогая руками, обёрнутыми в тряпки, вращаться орудийным колёсам. Лица у бойцов измождённые, с глубокими, тёмными глазницами — печать блокадной голодовки. А кони, широкогрудые, мохноногие кони, где же они? Видно, тяжёлые бои пришлось вынести полку, если не осталось в нём ни одного коня.