Дверь
Шрифт:
С удовлетворенной улыбкой Лаухина закрыла глаза и ровно задышала. Олег выждал минуту, тихонько позвал - никакой реакции. Тогда он встал, подошел к резной шкатулке, открыл крышку. Внутри валялось множество упаковок разнообразных таблеток, среди них - капсул десять-двенадцать пресловутого манкуртала. Олег быстро оделся, положил один цилиндрик в карман, закрыл шкатулку, сел в кресло и сделал вид, будто занят изучением высокохудожественного журнала. Начиналось наркотическое похмелье - головная боль, тошнота, дрожь в руках. Чтобы не стало ещё хуже, Олег
Лаухина спала минут сорок. Проснувшись, она выглядела другой - хмурой, собранной, деловитой. На ней как будто даже появилась одежда (спустя некоторое время она и впрямь оделась и стала чудесным образом походить на министра - если не культуры, то министра чего-нибудь).
– Пошли, - скомандовала она.
– Тебе пора возвращаться. Кстати, о нашей встрече неплохо бы помалкивать... Не настаиваю, но коли жизнь дорога соображай сам.
– Черт возьми, - сказал Олег с кривой усмешкой.
– Создается впечатление, что все поголовно в Фоксхоле только и трясутся за мою драгоценную жизнь...
В глазах Лаухиной вспыхнуло опасное пламя.
– Ладно. Ты умный мальчик, поймешь, что к чему... Идем.
Она не стала провожать его до самого дома - лишь до ограды парка. Олег вернулся к себе один, измотанный, страдающий от последствий наркотической атаки. Занималось утро... Мальцев нуждался в сне, однако переутомление принесло бессонницу.
4.
Борису Воронину казалось, что белый потолок больничной палаты отстоит от него на миллионы километров. Он неподвижно лежал на спине, но его мысли и ощущения неслись по кругу. В локтевой сгиб левой руки была введена игла, через которую просачивался из капельницы животворный укрепляющий состав.
Сразу после оказания первой помощи - и до того, как врачи взялись за него всерьез - Борис настоял на беседе с ведущими специалистами Института Фоксхола. Только когда его рассказ был выслушан и записан на видеопленку, он позволил медикам колдовать над собой.
Открылась стеклянная дверь, и в палату вошел Ратомский в накинутом поверх костюма белом халате. Геннадия Андреевича сопровождал доктор Михайлов.
– Ну-с, как мы себя чувствуем?
– обратился доктор к Борису.
– Хоть в космос запускайте, - слабо улыбнулся Воронин.
– В космос вам, голубчик, ещё рановато... Но вот Геннадий Андреевич хочет с вами поговорить. Не вижу причин отказывать - только недолго и... Не волнуйтесь. Обещаете?
– Обещаю, доктор.
Михайлов кивнул и покинул палату, а Ратомский сел на стул у изголовья койки.
– Простите, что беспокою вас, Борис, - начал он.
– Пустяки... Я в форме.
– Все время пересматриваю ваши видеозаписи.
– Спасибо. С детства мечтал стать телезвездой.
Ратомский выдал натянутую улыбку.
– Как вы сами отмечаете, все виденное вами - или почти все - может представлять содержание галлюцинаторного комплекса...
– Разумеется.
–
– Минуту, Геннадий Андреевич, - Воронин заерзал в постели.
– Давайте разберемся не торопясь. Сигареты у вас есть?
– Есть. Но не хотите же вы, чтобы доктор Михайлов приговорил меня к пожизненной каторге?
– Авось, амнистия подоспеет...
– Борис изменил тон с шутливого на умоляющий.
– Ужасно хочется курить, Геннадий Андреевич. Окно откройте, никто и не заметит.
После недолгих колебаний Ратомский поднял оконную раму. Снаружи было достаточно тепло и безветренно, чтобы не опасаться простудить Воронина. Ратомский сам прикурил для него сигарету - ведь Борис мог действовать только одной рукой - а в качестве пепельницы подставил крышку с какой-то керамической посудины.
С наслаждением затянувшись ароматным дымом, Борис тут же пожаловался:
– Ох, голова кружится... А зато мозги как прочищает! Спасибо.
– он стряхнул шапочку пепла.
– Так вот, Геннадий Андреевич, не так важно, что я видел на самом деле.
– То есть?
– Помните Кекуле? Того, что установил структурную формулу бензола? Он свое открытие во сне увидел. И Менделееву его периодическая система вроде бы приснилась... И не так важно, галлюцинировал я или наяву совершил путешествие по чужому миру. Впрочем, я думаю, если это были иллюзии, то внушенные иным разумом, нечеловеческим. Но тут мы едва ли разберемся. Давайте о выводах. Вы изучали формулы, которые я написал в результате моего... Гм... Прозрения?
– Изучал. Спорно, очень спорно.
– Потому, что вы видели только итог. Когда я выйду отсюда, представлю вам весь математический аппарат. Тогда вопросов не останется.
– Борис, вы хоть сами осознаете до конца, что означают ваши формулы?
– Да, конечно. Это базовое описание динамического равновесия Сопряженных Миров, а также экстраполяция последствий его нарушения.
– И по - вашему выходит, что мы...
– Нарушили энергетический баланс, - подхватил Воронин.
– С тех самых пор, как открыли первую Дверь... И ни вернуть, ни исправить тут ничего нельзя. Диспропорция с течением времени будет возрастать. Прорывы мембран станут более частыми, а потом барьеры рухнут, и то, что прячется за мембранами, затопит сначала Фоксхол, а затем и Землю. Мы своими руками разрушили плотину.
– Апокалипсис по Воронину, - вздохнул Ратомский.
– Скорее Экклезиаст. "Во многой мудрости много печали, и тот, кто умножает познание, умножает скорбь".
После тягостной паузы Ратомский вдруг заявил:
– Я не верю.
– Кому? Мне или тем, кто вывел меня на правильный путь?
– Правильный ли? Вот в чем вопрос...
– Я покажу вычисления...
– Да, да... Но математика - штука неодназначная, Борис. С помощью хитроумных вычислений можно доказать или опровергнуть все, что угодно. Вам это известно так же хорошо, как мне.