Дверь

Долгопят Елена

“…кто к ней ходит по ночам?..”

“…хорошо местечко для того света. Лежу на раскладушке и думаю, что, наверное, уже умер. Не хочу. Я и приехал сюда проситься, чтоб дали еще пожить, я еще не понял, что это такое, не хочу здесь лежать, как в могиле, над которой – сто лет – тополя…”

“…никто к ней не ходит, я понял, она сама с собой разговаривает или с фотографией в старинной рамке…”

Андрей Андреевич принимал по четвергам. Первая консультация – шесть тысяч рэ. Очередь по предварительной записи, не больше пяти человек в день.

Он

прочитал заведенное на водителя “дело”: записи всех специалистов, результаты анализов. Водитель томился, боялся, что какой-нибудь бумажки не хватит и все обрушится, отодвинется еще на неделю, еще придется к кому-то идти проверяться, сидеть в очередях. Он уже пропах больничным запахом.

Андрей Андреевич сидел за обширным столом, свет настольной лампы освещал ему страницы. Водитель горбился в тени, дожидаясь, когда окончится неторопливое чтение. Его отделял от Андрея Андреевича только стол.

Накануне вечером водитель встретил у колонки старуху. Он возвращался из магазина с хлебом в пакете, старуха наливала воду. Он поздоровался и предложил помощь. Старуха сказала:

– Ничего, сама справлюсь еще.

Она пропустила его вперед. Он слышал ее шаги.

Отворил ей калитку и придержал. Старуха прошла, поставила ведро на землю, вода в нем качнулась. Спросила вдруг:

– Когда съедешь?

– Не знаю. А что?

– К Андрей Андреичу записался?

– Да. Завтра. Но что он скажет, я ведь не знаю.

– Я его отца помню, – сказала старуха. – И деда. А прадеда фотографии видела. Они все – одно лицо. Чье, неизвестно, но одно.

Все мужчины в роду. Отец был учитель, дед тоже, а прадед из купцов.

– Интересно.

– Что?

– Что похожи.

– Одно лицо. И все по сыну рождали. Только у Андрея Андреича пока нет детей.

– Значит, – сказал водитель, – у него не только имя отражение отчества, но и сам он – отражение отца.

Старуха подняла ведро и понесла к дому мелкими шагами.

На взгляд водителя Андрею Андреевичу было уже под шестьдесят. Надо же, – думал водитель, – эти глаза, которые читают сейчас о моем верхнем и нижнем давлении и рассматривают мою кардиограмму, видели когда-то… бог знает что… татарское нашествие. Именно эти глаза.

Потому и устали так. Слишком много видели. И лицо потому так устало.

Слишком давно на свете. Агасфер.

– Что это за история с открытыми глазами? – внезапно спросил

Агасфер, не отрываясь от бумаг.

– Это разве записано? – смутился водитель. И подумал, – интересно, а голос тоже не меняется, тоже звучит из века в век?

– С чего вы взяли, что спите с открытыми глазами?

– Было раз дело, жену испугал. Она решила, я умер. Мне кажется, мы и разошлись из-за этого случая.

Андрей Андреевич закрыл “дело”, выключил настольную лампу.

– Устаю от яркого света.

Лампа под потолком горела тускло, но глаза быстро привыкли и стали четко различать белое – занавески, халат Андрея Андреевича, бумаги на его столе, собственные белые руки со

вспухшими венами.

– Что же вас беспокоит, Николай Сергеевич? Судя по всему, здоровье у вас неплохое. Впрочем, могу дать несколько советов по диете, систему оздоровительных упражнений могу вам разработать. Но и без этого вы проживете.

– Сколько? – быстро спросил водитель.

– Не знаю. Это ведь не только от здоровья зависит.

– Вот именно!

Он выкрикнул это и замолчал. Андрей Андреевич ждал. Тихо шло время.

– Не думаю, – сказал устало врач, – что вы сюда из Москвы помолчать приехали, хотя и это бывает полезно.

– Видите ли, – растерянно сказал водитель, – я уж не знаю, зачем я приехал. Чего жду от вас. Точно вы не человек, а волшебник. Впрочем, о вас так и слышал, что вы чудеса творите в буквальном почти смысле.

И вновь замолчал.

– И каких же вы чудес от меня ждете?

Водитель поднял голову и посмотрел в казавшиеся ему древними глаза.

– Когда-то давно, в ранней юности, девушка из нашего класса нагадала мне по руке, что я, во-первых, в двадцать лет останусь сиротою, во-вторых, у меня не будет детей, а в-третьих, я умру в тридцать восемь лет. Мне после этого гадания темно стало. Мы были с ней вдвоем на кухне, под Новый год, она курила, я хотел ее поцеловать, а она сказала, дай посмотрю сначала твою судьбу. Я потом часто разглядывал свою ладонь. Смотрел на это переплетение линий. Знак, иероглиф. Зачем он на моей ладони? Как бы его изменить? Разумеется, я не сидел бы здесь перед вами, если бы не сбылось два первых предсказания, а тридцать восемь лет мне исполнится через два месяца.

Андрей Андреевич включил лампу.

– Позвольте вашу руку.

Посмотрел усталыми глазами, отпустил. Погасил яркий свет.

– Я не могу изменить то, что написано.

– Даже вы?

– Даже я.

– Что же мне делать, Господи!

– Не хочется умирать? – с холодным любопытством спросил Андрей

Андреевич.

Агасфер.

– Не хочется.

– Почему?

– Страшно.

– Вы совсем один живете?

– Сейчас. Давно. Жена ушла.

– Это я понял.

– Есть у меня девочка, из клуба, хорошая девочка, не знаю, что во мне нашла, но она у меня не очень бывает, не любит мою квартиру.

– Это хорошо.

Что тут хорошего?

Андрей Андреевич молчал. Взгляд его отсутствовал.

Квартира, в которой жил в Москве водитель “Жигулей” последней модели цвета топленого молока, гитарист, любитель вечерних прогулок, приятный собеседник и знающий меру собутыльник, квартира, в которой он жил вот уже десять лет, была съемной. После развода с женой, после раздела совместной жилплощади ему досталась комната в коммуналке недалеко от метро “Спортивная”. Готовить и есть на общей кухне, пользоваться общей ванной и туалетом он не смог, комнату сдал, а себе снял по старинному знакомству однокомнатную квартиру в сталинском доме на Маленковке. Окна смотрели на железнодорожные пути.