Дверинда

Трускиновская Далия Мейеровна

Дальнейшие действия Ксении были просты и логичны. Она занялась собой.

Общество задолжало ей немало. Она имела право хоть последние годы уходящей молодости прожить так, как режиссерская жена – слушать комплименты, а не воркотню Аллы Григорьевны или Галины Петровны, не пошлые шуточки снабженцев.

Она принесла из комиссионок несколько хороших косметических наборов по 100 рублей и больше. Дешевой и хорошей косметики в продаже не было, следовательно, это жизнь вынудила Ксению экспроприировать косметику дорогую. Как-то она забралась в косметический кабинет, но ушла

оттуда несолоно хлебавши – импортные названия кремов и лосьонов были для нее китайской грамотой.

И тем не менее визитов к косметологу, парикмахеру, портнихе нельзя было откладывать. Перед Ксенией оставался только один барьер. Ей очень не хотелось его преодолевать. Но однажды, позаимствовав в комиссионке роскошное платье и туфли к нему, она явилась в ночной бар. Ей безумно хотелось танцевать, она заказала коктейль и села к стойке ждать приглашений.

Женщины смотрели с интересом на ее туфли и платье, иронически – на самодельную прическу. Мужчины не смотрели вообще. На следующий вечер Ксения отправилась в банк. Она не хотела брать деньги у частного лица: это было бы неприкрытым воровством. Но деньги в банке принадлежат всему народу, стало быть, и самой Ксении.

Для начала ей вполне должно было хватить пяти тысяч…

В тот вечер Мишка опять ждал сказку про Дверинду. И опять Ксения отговорилась тем, что принесла с работы кучу бумаг, с которыми нужно разобраться до завтра. Она даже разложила их на столе.

Дело в том, что Ксения наконец-то выследила одну финскую баню, где собирались на досуге ответственные лица. Она уже побывала раз в этой бане и завела одно многообещающее знакомство. Так что, укладывая сына в постель, она уже горела от нетерпения.

– Давай я тебе лучше дам книжку с картинками, – предложила Ксения, которой еще нужно было помыть и высушить голову, сделать легкий, совершенно незаметный грим и успеть на склад универмага за махровой простыней.

– Там не будет Дверинды, – жалобно сказал Мишка.

– Там будут другие феи.

– Ма-ам, ма-ам… Ну расскажи про Дверинду и названного брата! Как он ходит по заколдованному замку, а, мам? Расскажи!

– Я тебе уже сто раз рассказывала.

– Ма-ам…

– Ну чего тебе?

– А Дверинда – она на самом деле?

– На самом. Держи книжку. Видишь на картинке?

– Дверинда – она такая?

– Такая, такая.

Фея была нарисована классическая – в длинном приталенном платье, в метровом колпаке с лентами и при маленьких крылышках.

– Ма-ам… А она только к названному брату приходит, а, мам? К другим она не приходит?

– Она приходит к мальчикам, которые хорошо себя ведут и засыпают без всяких сказок. Понял?

– Понял… – Мишка вздохнул.

Чувствуя что-то вроде легких угрызений совести, Ксения чмокнула его в щеку и пошла собираться в баню. Потом она осторожно заглянула в комнату – мальчик спал. Ксения забрала у него книжку с феей и, по дороге в прихожую, быстренько подумала, что растит слишком уж впечатлительного фантазера. Ну, верить в Деда Мороза с подарками – еще куда ни шло. Но фея Дверинда, которая приходит на помощь… Названый брат сражается с драконом, открывается

дверь, в стене – Дверинда! Названый брат в королевском замке вот-вот выпьет кубок с отравленным вином, открывается дверь – на пороге, естественно, Дверинда. Нет, в жизни мальчик должен рассчитывать только на самого себя. Пора сворачивать эту эпопею с Двериндой.

Ксения усмехнулась – еще так недавно ей самой нужна была защита, пусть хоть такая. Нет, неудачника она растить не станет. Он обойдется без фей.

Она вообразила себе пейзаж городской свалки, открыла дверь и услышала вонь. Не глядя, Ксения запустила туда книжку и пошла собираться.

Вернулась из финской бани она под утро. Все, что было запланировано, произошло. Сказать, что Ксения стала от этого намного счастливее – так нельзя. Она просто безумно устала и еще выпила, а назавтра была рабочая суббота. Добредя до постели, Ксения повалилась и заснула мертвым сном.

Утром она проснулась от странного ощущения – было тихо и пусто. Она ошалело посмотрела на часы – вот-вот зазвонят. Но почему Мишка не зовет ее? Насилу встав, Ксения вошла в Мишкину комнату. Сына в постели не было.

Она дважды обошла всю квартиру, звала ребенка, шарила палкой от швабры под тахтой и на антресолях. Наконец догадалась посмотреть на вешалку. Мишкиной курточки не было.

Пропал также пластмассовый богатырский комплект, обычно висевший на спинке Мишкиной кровати, – шлем, щит и меч.

Мишка вполне мог, встав на цыпочки, открыть дверь, хотя это ему строжайше запрещалось.

Ксения стала соображать – куда мог ночью или ранним утром отправиться ребенок? К свекрови? Но он ездил туда только на трамвае, он не найдет дорогу. К папе? Но даже сама Ксения не знала, где поселился этот папа. В садик? Опять же – троллейбус… Куда, куда, черт побери?..

И тут вдруг она сообразила – ведь найти Мишку проще простого. Незачем метаться – вот она, дверь с секретом. Ксения представила себе лицо сына, решительно нажала ручку… и оказалась на лестничной клетке. Она сперва и не поняла, что это за интерьер. Ни на ступеньках, ни на подоконнике Мишки не было. Она стала озираться и поняла, что лестничная клетка, можно сказать, ее собственная. И попасть сюда из квартиры она могла без всяких усилий воображения.

Ксения вернулась, села в прихожей на табуретку и задумалась. У странной штуковины боцмана Гангрены явно случился сбой.

Ксения решила повторить. Опять она представила себе сына, в курточке и красном шлеме, опоясанного пластмассовым мечом. Опять открыла дверь. И опять оказалась там же…

Тогда ей стало страшно. Она попыталась вообразить что-либо другое, так, для проверки, ведь не могла же эта штука испортиться сразу и безнадежно! Перед глазами вставала почему-то лишь финская баня – вернее, тот кавардак, который царил там под утро. Ксении было наплевать – баня так баня! – она шагнула в дверь и нос к носу столкнулась с бабкой-истопницей. Бабка волокла авоську с пустыми бутылками. За ее спиной торчал дед-истопник со сломанным стулом в руке. Стул ломали всей буйной компанией, с воплями и хохотом, уже неизвестно для какой надобности.