Двое
Шрифт:
— Она застрахована, — добавляет он, снова поднимая глаза. — Равиль сегодня уже не вернется.
Изумление и неверие выходят из меня нервным смешком. Хочу ли я сесть за руль? Да, очень хочу. Проехаться, пусть и совсем недолго за рулем автомобиля, который видела лишь на картинках, сделать селфи и скинуть Марине с Дашей, поймать восхищенные взгляды окружающих, когда я буду из нее выходить…
А что если я ее поцарапаю, а хуже того — помну? Как я буду смотреть Булату в глаза? Он мне доверил свою машину, а я ее испорчу. Я же пообещала себе стать наконец взрослой.
Поколебавшись несколько
— В другой раз.
Булат рассеяно произносит «как знаешь» и продолжает стучать по кнопкам.
Я бесшумно покидаю его кабинет, огорошенная новой мыслью: а случится ли у меня этот «другой раз»? Что будет, когда Булат окончательно поправится? Я живу в его доме четвертый день: кормлю Акбаша, встречаю медсестру, иногда выполняю мелкие просьбы Булата, вроде сходить туда-то и принести ему то-то, потому что самому ему сложно много передвигаться, а в остальном же я предоставлена сама себе: могу делать что угодно — он мне и слова не скажет.
Теперь, когда я знаю, что его жизни ничего не угрожает, моя жадная сущность выползает наружу как забродившая опара: мне уже недостаточно просто заботиться о нем, недостаточно спать в соседней комнате, где перед сном я по часу разглядываю потолок, изнемогая от желания оказаться в его кровати. И необязательно даже сексом заниматься — понимаю, что Булат сейчас не в состоянии — хотя и этого мне тоже очень хочется. По утрам он разгуливает по дому без футболки, заставляя буквально вытряхивать из головы пошлые картинки, от которых сводит живот. И самое обидное то, что Булат ведет себя, словно ему ничего от меня и не нужно. Будто мы стали просто приятелями.
44
Следующим утром я просыпаю будильник из-за того, что не могла долго уснуть. До ночи читала книжку, а потом просто лежала с открытыми глазами, выпрашивая у Бога чуда: чтобы вошел Булат и сказал, что по отдельности мы спать больше не будем и мне пора переехать в его комнату с вещами. Но у Бога, очевидно, проблем со сном не было, потому что моя просьба осталась без ответа.
Обычно Булат встает около семи, а значит у меня есть еще пятнадцать минут на то, чтобы умыться и приступить в готовке. Все эти дни я уделяла особое внимание внешнему виду, чтобы его впечатлить: волосы мыла каждое утро и оставляла их распущенными, чтобы доносили аромат моего любимого ванильного шампуня, и меняла шелковые домашние комплекты, которыми до отказа набила сумку.
Сегодня для всего этого времени нет. Я наспех принимаю душ, волосы забираю в небрежный пучок и, натянув просторные спортивные шаровары, вбегаю на кухню. Облегченно выдыхаю: Булата еще нет. Я намерена проявить себя хорошей хозяйкой, которая умеет вовремя подать своему мужчине горячий завтрак.
Так как по вине моей забывчивости и возросшей ответственности для завтрака нет важного ингредиента, приходится импровизировать: куски хлеба загружаю в духовку, при помощи специально ситечка делаю яйца-пашот. Рецепт этого блюда я тоже позаимствовала у Голикова, правда он использует в нем пастрами, а у меня будет ростбиф.
Заслышав поступь босых ног, оборачиваюсь и вижу, как за стол опускается Булат. У нас с ним уже традиция: он садится, а я без напоминаний
— Сейчас будут сэндвичи с ростбифом, — обещаю ему, придвигая чашку. Голос при этом звучит тонко и пискляво, но поделать ничего с собой не могу — само так получается.
Булат благодарит меня кивком головы, убирает со лба прядь отросших волос и подносит кофе к губам. Смогу ли я когда-нибудь на него наглядеться? Наверное, никогда.
Я начинаю суетиться, чтобы не заставлять его ждать: громко хлопаю дверцей духовки, когда достаю из нее хлеб, ростбиф режу слишком быстро, из-за чего куски получаются чуть толще, чем нужно. Увлекаюсь настолько, что не замечаю, как подходит Булат.
Он открывает верхний ящик и достает оттуда стакан. Его грудь задевает мою спину, отчего нож, соприкоснувшись с доской, замирает, а дыхание сбивается. Он слишком давно меня не касался, чтобы не покрыться мурашками от этого нечаянного контакта.
— Долго еще? — хрипло звучит в затылок.
Я мычу «угу», но вернуться к готовке не могу, потому что Булат по-прежнему стоит сзади. Аромат древесного геля для душа и чистой кожи затекает мне в ноздри, заражая внутренности дрожью, жар его тела за секунду передается мне.
Изо рта на выдохе срывается полувсхлип-полустон, когда его ладонь ложится мне за талию и толкает к себе. Живот мгновенно окольцовывает горячим спазмом, который сейчас ощущается почти болезненным.
Булат прикусывает мою шею, ведет по ней колкой щетиной к позвоночнику. Я закрываю глаза, выдыхая его имя, и исступленно царапаю его руку, спускающуюся за резинку моих штанов. Останавливать не думаю — так я умоляю его продолжать.
Нож со звоном падает на стол, потому что я больше не здесь. Сейчас я порочная самка: раздвигаю ноги, чтобы позволить его пальцам грубо ощупывать себя изнутри, трогаю член Булата через ткань трико, до крови жую губу, изнемогая от звенящего ожидания.
Он разворачивает меня к себе так резко, что я тыкаюсь носом о его грудь. Густые ресницы, лихорадочный блеск глаз, горячие губы, поцелуй, шершавый, грубый и влажный.
Булат дергает с меня штаны, отчего они повисают на коленях, одной рукой подхватывает меня, заставляя сесть на столешницу. Глухо шипит и матерится — кажется, ему больно. Я перестаю видеть, наверное, потому что сейчас зрение — лишнее. Все, что мне нужно, я чувствую — жаркое кофейно-мятное дыхание на своем лице, то как начинают ныть соски, когда я сдираю с себя майку, и то, как по тело бьет током, когда они спаиваются с его кожей.
— Быстрее… быстрее… — сиплю, обхватывая его бедра ногами. С гортанным рыком скребу его плечи ногтями, когда он нетерпеливым толчком вводит член в меня.
Мне так мокро, душно, безумно, непередаваемо, ярко. Сладко-солоноватый вкус его кожи я собираю языком, и, закрыв глаза, упиваюсь тем, как жадно он берет меня. Вонзает пальцы мне мне в поясницу, оставляет следы зубов на губах, подбородке, шее, возвращая меня в мир эйфории, по которому я так истосковалась. Я расставляю ноги так широко, что начинает тянуть мышцы. Хочу, чтобы он мог проникнуть в меня как можно глубже, до визгов, до той странной сладкой боли, которая так часто выбрасывает меня за грань.