Дворяне 1

Сержпинский Сергей

– А чем я вам не подхожу? – крикнул он ей вдогонку.

– Мне не понравилась твоя странная фамилия.

Выйдя из воды, девушка подняла с земли одежду, и, не одеваясь, в купальнике, пошла вдоль берега, привлекая восхищённые взоры мужчин.

Сергей вспомнил, что мать послала его позвать отца, который в этот момент находился в павильоне ресторана на берегу моря. Евпраксия Павловна (так звали мать Сергея) купила у местных рыбаков свежую рыбу и собиралась приготовить её на костре, на лоне природы. С ней были два младших сына, Павлик и Глеб.

Сергей вышел из воды и тоже пошёл

вдоль берега по направлению к павильону. Чтобы отвлечься от неприятного осадка на душе, после слов девушки, он взглянул на морскую даль. Там белели паруса нескольких яхт. Казалось, что они совсем не двигались, а стояли на месте. Он всегда с завистью наблюдал за парусниками и мечтал также покататься по волнам. Однако теперь это его не успокоило и не отвлекло от неприятных мыслей. За последнее время он быстро повзрослел и выглядел лет на восемнадцать, не меньше. «Кто же наградил нашу семью такой странной фамилией? – размышлял Сергей, – надо спросить у отца. Может мне поменять фамилию»?

Павильон, в котором ужинал Николай Николаевич Сержпинский, был не большой, и мог вместить не более пятидесяти посетителей. Одновременно с Сергеем сюда подходили отдыхающие, мужчины были в плавках, а почти все женщины в купальниках, а их головы прикрывали соломенные шляпы или панамы из разноцветных тканей. Все эти люди садились за столики, возбуждённо разговаривали, кричали официантам.

Отец, увидев сына, позвал его за свой столик. Как раз у них с приятелями было одно свободное место. С отцом сидели бывший судья Голубев, и артист из Ростова на Дону Володя Овчинников. (Так они представились неделю назад при знакомстве). Держались новые знакомые всегда важно, вели заумные разговоры. Оба они из-за жары сидели в одних плавках, и в белых панамах на головах. Николай Николаевич, опасаясь простудиться, был в светло-голубой шёлковой рубашке, его голову и плечи прикрывала широкополая соломенная шляпа. Выглядел он обыкновенно: худощавый, в очках, сквозь стёкла которых смотрели серые глаза. Усы и бороду он недавно сбрил, считая, что так будет легче в жарком климате. Бывший судья без одежды, больше походил на торговца, с такой же рыжей бородой, торчавшей лопатой, и с большим животом.

Николай Николаевич предложил сыну чаю из, стоявшего на столе, трёхлитрового, фарфорового чайника. Сергей с жадностью выпил большую кружку.

– Что тебе, Серёжа, заказать покушать? – Спросил он, но сын отказался, зная, что здесь всё дорого, и у родителей деньги заканчивались. К тому же мать ждала их на ужин у костра. За столом между приятелями шла оживлённая беседа. Николай Николаевич в этот момент больше слушал своих знакомых, чем говорил.

Володя Овчинников рассказывал о своих любовных переживаниях. Он был влюблён в молодую актрису, работавшую вместе с ним в театре, а она только смеялась над ним и позволяла ухаживать за собой другим мужчинам.

– Я не могу понять женщин, – взволнованно говорил артист, – они много требуют. Каждый день им надо дарить цветы и подарки, говорить всякие комплименты. Маргарита обещала мне быть верной на веки, и, как только я перестал дарить ей подарки, она переметнулась к Пудалову. Тот, конечно, богаче меня. Обидно, господа, очень обидно.

– Я верю вам,

любезный, красивые женщины на это способны, – важно произнёс бывший судья.

Но тут внимание собеседников отвлёк молодой человек, вошедший в павильон с пачкой газет. Охрипшим голосом он прокричал: «Господа, покупайте свежие газеты; новости с фронта, немцы перешли в наступление!»

Николай Николаевич купил газету и дал почитать вслух Голубеву. Сергей шёпотом сказал отцу, что надо идти к матери. Она ждёт у костра. Но было неудобно быстро уходить, и пришлось ждать, когда закончится чтение газеты.

В газете сообщалось, что немцы захватили Львов и Люблин и идут на Варшаву. На Балканском театре военных действий обещает вступить в войну Румыния на стороне Антанты. В газете критиковали руководство русской армии за плохое снабжение войск продовольствием и боеприпасами. Прочитав это, Голубев, оторвался от газеты и воскликнул: «Какой ужас! Так мы потеряем Россию! Кругом предательство!»

За соседним столиком сидел военный, с перевязанной рукой. О том, что он военный было понятно лишь по торчавшим из-за его щёк закрученным усам и по раненной руке. В Евпатории было несколько санаториев, превращённых теперь в госпитали для раненых. Легкораненые часто появлялись на пляже. Сам этот усатый был в одних трусах и совсем не загорелый, бледный, как покойник. Услышав разговор о войне, он повернулся к соседям:

– Уважаемые господа! Позвольте разъяснить вам ситуацию. Я воюю с четырнадцатого года.

– Будьте любезны, разъясните, – обрадованно повернулся в его сторону бывший судья.

– Недавно я прибыл на лечение с юго-западного фронта. Лично знаком с генералом Брусиловым. Слышали о нём?

– Ну, как же, кто не читал про «Брусиловский» прорыв, – поддержал разговор Володя Овчинников.

– А начинал я воевать во втором корпусе и участвовал в сражении на Мазурских озёрах. Вы не представляете, какая это была мясорубка. От нашего полка осталась одна рота. Я чудом выжил.

Усатый придвинул свой стул поближе к слушателям:

– Извините, не представился. Подпоручик Соломин. Насчёт предательства в высших эшелонах власти я согласен. Даже среди русских генералов есть немцы. Я им не доверяю. Да и в царской семье течёт немецкая кровь. У нас на фронте был случай, когда новобранцев посылали в бой с палками вместо винтовок. Патронов и снарядов не хватает, дисциплина на низком уровне, потому что солдаты голодные и плохо одеты. Голодных трудно заставить подчиняться и соблюдать военную дисциплину.

Володя с видом знатока заявил:

– Это всё царица-немка вредит. И слабовольный царь ей поддаётся. Об этом все говорят, а слухи зря не рождаются. И Петербург переименовали в Петроград не зря.

– Нет, господа, – вмешался Николай Николаевич, – государь наш порядочный человек и царица тоже. Нельзя верить слухам.

– А нам, откуда знать, ведь мы с царём не общаемся, – возразил Голубев.

И тут Николай Николаевич всех удивил, сообщив, что знаком с Николаем вторым лично.

– Что-то не верится, вы разве князь или министр? Как вас могли допустить в царскую семью? Извольте объяснить уважаемый, – совсем придвинувшись к столу, усомнился усатый.