Дым и зеркала
Шрифт:
– Не могли бы вы туда помочиться?
– Как, отсюда?
Она поджала губы. Саймон заподозрил, что с тех пор, как поступила сюда на работу, эту шутку она слышит по тридцать раз на дню.
Выйдя из кабинки, она оставила его мочиться в одиночестве.
Мочиться Саймону и в лучшие-то времена было тяжело, часто приходилось ждать в туалете, пока все остальные уйдут. Он завидовал людям, которые могут небрежно войти в туалет, расстегнуть ширинку и вести веселый разговор с соседями по писсуару, все это время поливая белый фаянс желтой струей. Часто
Не смог и сейчас.
Вернулась сестра.
– Не выходит? Не беспокойтесь. Посидите в приемной, доктор через минуту вас вызовет.
– У вас НСУ, – сказал доктор Бенхэм. – Неспецифический уретрит.
Саймон кивнул, а потом спросил:
– Что это значит?
– Это значит, что у вас нет гонореи, мистер Пауэре.
– Но у меня не было сексуальных контактов ни… Ни с кем уже…
– О, тут не о чем беспокоиться. Заболевание может быть спонтанным. Вам нет необходимости – эм-м – потакать себе, чтобы им заразиться. – Открыв ящик стола, Бенхэм достал пузырек с таблетками. – Принимайте по одной четыре раза в день перед едой. Откажитесь от алкоголя. Никакого секса. И несколько часов после приема таблетки не пейте молока. Все понятно?
Саймон нервно улыбнулся.
– Приходите на следующей неделе. Записаться можете внизу.
Внизу ему дали красную карточку с его именем и временем приема. Еще на ней был номер: 90/0666L.
Возвращаясь под дождем домой, Саймон помедлил возле турбюро. На плакате в витрине три бронзовые красотки в бикини пили коктейли посреди залитого солнцем пляжа.
Саймон никогда не был за границей. Ему становилось не по себе от одной мысли о чужих странах.
В течение следующей недели боль уходила, через четыре дня Саймон обнаружил, что может мочиться, не морщась.
Однако происходило что-то еще. Началось все с крохотной почки, которая пустила корни у него в мозгу и начала разрастаться. При следующей же встрече он рассказал об этом доктору Бенхэму.
Бенхэм был озадачен.
– Вы хотите сказать, мистер Пауэре, вам кажется, что ваш пенис уже больше не ваш?
– Вот именно, доктор.
– Боюсь, я не совсем вас понимаю. Налицо какая-то потеря чувствительности?
Саймон мог чувствовать пенис у себя в брюках, ощущал соприкосновение ткани с плотью. Пенис шевельнулся.
– Вовсе нет. Чувствую я то же, что всегда. Просто такое ощущение… ну, другое. Точно он уже не часть меня. Точно… – Он помедлил. – Точно он принадлежит кому-то другому.
Доктор Бенхэм покачал головой.
– В ответ на ваш вопрос, мистер Пауэре, скажу, что это не симптом НСУ, хотя, возможно, вполне логичная психологическая реакция для человека, который им заразился. Э… хм… отвращение к самому себе, быть может, которое вы перенесли вовне и которое превратилось в отрицание своих гениталий.
«Звучит почти по-научному», – подумал доктор Бенхэм. Он надеялся, что правильно употребил профессиональный сленг. Он никогда не обращал особого внимания на тексты и учебники по психологии, чем, возможно (так, во всяком случае,
Пауэрс выглядел несколько успокоенным.
– Я просто немного забеспокоился, доктор, вот и все. – Он пожевал нижнюю губу. – Эм-м… а что такое, в сущности, НСУ?
Бенхэм успокаивающе улыбнулся.
– Могут быть самые разные вещи. Говоря НСУ, мы подразумеваем, что не знаем в точности, с чем имеем дело. Это не гонорея. Это не хламидия. «Неспецифический», сами понимаете. Это инфекция, и она реагирует на антибиотики. Да, кстати… – Выдвинув ящик стола, он достал следующую порцию. – Запишитесь на следующую неделю. Никакого секса. Никакого алкоголя.
«Секс? – подумал Саймон. – Вот уж что маловероятно».
Но когда в коридоре он проходил мимо хорошенькой австралийской медсестры, то почувствовал, как его пенис зашевелился снова, стал теплеть и утолщаться.
Бенхэм принял Саймона на следующей неделе. Анализы показывали, что заболевание еще не вылечено. Врач пожал плечами.
– Нет ничего необычного в том, что оно держится так долго. Говорите, никаких неудобств вы не испытываете?
– Нет. Совсем никаких. И никаких выделений я тоже не замечал.
Бенхэм устал, за левым глазом у него пульсировала тупая боль. Он опустил взгляд на результаты анализов в папке.
– Боюсь, вы все еще больны.
Саймон Пауэре поерзал на сиденье. У него были большие водянисто-голубые глаза и бледное несчастное лицо.
– А как насчет того, другого, доктор? Врач тряхнул головой.
– Чего другого?
– Но я же вам говорил! На прошлой неделе. Я же вам говорил! Ощущение, что мой… эм… мой пенис уже больше не мой пенис.
«Конечно, – подумал Бенхэм. – Тот самый пациент». Ему никогда не удавалось запомнить череду имен, лиц и пенисов с их неловкостью, с их бахвальством, их запахом нервного пота, их печальными заболеваньицами.
– М-м-м. И в чем же дело?
– Оно распространяется, доктор. Такое ощущение, что вся нижняя часть моего тела принадлежит кому-то другому. Мои ноги и все остальное. Да, конечно, я их чувствую, и они идут туда, куда я хочу, но временами у меня появляется такое ощущение, будто они хотят пойти куда-то еще, и что если бы им вздумалось пойти куда-то, то они и меня забрали бы с собой. А я был бы бессилен им помешать.
Бенхэм покачал головой. Он, в сущности, даже не слушал.
– Пропишем вам другие антибиотики. Если старые до сих пор не одолели вашу болезнь, уверен, новые справятся. И от этого второго чувства они тоже, вероятно, вас избавят: скорее всего это просто побочный эффект антибиотиков.
Молодой человек только смотрел на него в упор, и Бенхэм решил, что следует сказать что-нибудь еще.
– Наверное, вам следует больше гулять. Молодой человек встал.
– В то же время на следующей неделе. Никакого секса, никакой выпивки, никакого молока после таблеток, – повторил врач свою литанию.