Дым и зеркала

Gaiman Neil

Стремительный росчерк серого в ночи, и, тщетно трепыхаясь, мышь повисла в пасти большого серого кота, глаза которого горели зеленым огнем. А потом кот исчез под кустами.

Рейган было подумал, не погнаться ли за котом, не попытаться ли освободить мышь из его зубов…

Из леса раздался резкий вскрик. Просто ночной звук, но на мгновение Рейгану показалось, что прозвучал он почти по-человечески, точно женщине сделали больно.

Маленькую пластмассовую мышеловку он зашвырнул как можно дальше. Он надеялся услышать удовлетворительный стук, когда она обо что-нибудь ударится, но она беззвучно пропала в кустах.

Тогда Рейган вернулся в дом и плотно закрыл за собой дверь.

… и моря перемены

Этот рассказ я написал в квартирке на верхнем этаже крохотного дома, бывшего каретного сарая в Эрлзкурт. Его вдохновила статуэтка Лайзы Снеллйнгс и воспоминание о пляже в Портсмуте, когда я был ребенком: ноющее дребезжание, какое издает море, когда волны скатываются с гальки. В то время я писал последнюю часть «Песочного человека», которая называлась «Буря», и отрывки шекспировской пьесы дребезжат и через нее тоже, так же, как дребезжали,

трещали и гремели тогда у меня в голове.

Самое время записывать – Нынче, под шорох гальки и шорох волн, Под моросящий дождик – холодный, холодный, Тихонько стучащий по жестяной крыше. От этого стука не слышно собственных мыслей, А ветер негромко скулит. Уж поверьте, Сейчас Сползти бы мне к черным волнам, Но это же глупо – уж слишком черны тучи. «К Тебе взываем – преклони Свой слух, и моряков храни». Старинный гимн поневоле пришел на ум – Вот-вот он сорвется с губ, А может, уже сорвался, право, не знаю. Не стар я, но, пробуждаясь, терзаюсь болью – Обломок погибшего корабля. Взгляните на эти руки, Их волны морские ломали: Пальцы искривлены, Словно солью морской изъеденные коряги. Сколько таких после шторма Валялось на берегу! Перо я держу по-стариковски… Отец мой такое море звал «вдоводелом». Мать говорила: «Море – всегда «вдоводел», Даже когда оно – серое, гладкое, словно небо». И была моя мать права – Отец утонул в полный штиль. Интересно – вынесло кости его на берег? Можно ли их опознать? Ведь они уж Искривлены и до блеска наглажены морем. Мне было семнадцать тогда, И я был нахален, Как каждый мальчишка, Готовый любиться с морем! Я матери обещал – моряком не стану, Она меня отдала учиться торговле В писчебумажную лавку. Дни проходили Средь стопок бумаги и связок перьев… Но когда она умерла – на ее сбереженья Я купил себе лодку. Я отыскал отцовы Пыльные сети и верши его на омаров, Набрал трех матросов (все старше меня) – И забыл про чернила и перья. Были хорошие месяцы, были плохие. Море было холодным, холодным, Море было – горечь и соль, Руки сети стирали в кровь, Каждый линь – опасный убийца. И это бы я не сменял Ни на что на земле… тогда. Морская соль пропитала мой мир, И казалось – я буду жить вечно. Я буду носиться с волны на волну – Под крепким ветром, Под солнцем, что бьет в спину, Я буду лететь быстрей, Чем на конной четверке, По волнам в кипенной пене! Вот это – жизнь! Море капризно, и этому учишься быстро. В день, о котором пишу, Переменчивым было оно и насмешливо-злым. Дул ветер, казалось, со всех сторон разом, Буянили волны, я моря не мог понять. До берега – далеко… и тут я увидел руку. Что-то, что поднималось из серой воды. Я вспомнил отца – бросился на нос И закричал в голос. Нет ответа – лишь одиночество чаячьих криков. (Белые крылья биеньем заполнили воздух.) И вдруг Гик деревянный ударил меня в затылок. Медленно – помню – ко мне приближалось холодное море – И обняло, и поглотило, и мной овладело. Во рту – вкус соли. Морская вода и кости – Вот и весь человек: Так говорил мне в детстве торговец Из лавки писчебумажных товаров. Я думал – не зря же воды, Вырываясь из женского чрева, Готовят наше рожденье. Наверное, воды эти на вкус – Точь-в-точь как морская соль. Наверное, я вспоминал и свое рожденье. Подводный мир был расплывчат – Холодный, холодный… Наверно, я вправду не видел ее – трудно поверить. Безумие, бред, или воздуха не хватало, А может, и просто удар – вот и все виденье. Но снится она до сих пор мне, И в этих снах – несомненна. Древняя, словно море, юная, словно пена, Искала глазами раскосыми – И глядела. И я понял: я нужен ей. У

морских обитателей нет, говорят, души, А может, море – одна большая душа, Они ею дышат, и пьют ее, и живут в ней. Я нужен был ей. И она б своего добилась, В том нет сомненья. И все же, и все же… Вытащили меня – и жали на грудь раз за разом, Пока я не выблевал воду морскую На мокрые камни. Холодно, холодно было, трясло и знобило… Сломаны руки были, извернуты ноги – Словно бы я поднялся из вод глубоких. Статуэтки из кости моржовой, Из темного плавня – кости мои, Это всего лишь резьба, что под плотью скрыта. Лодка моя не вернулась. Команды никто не видел. Долгие годы живу попеченьем деревни: Да ведь и сами они живут лишь милостью моря. Годы прошли – чуть не десять, Здоровые женщины презирают меня и жалеют. За стенами дома ветер не плачет – воет, Швыряет ливнем в крышу, обшитую жестью, Крушит черепицу, разносит камень и глину. «К Тебе взываем – преклони Свой слух и моряков храни». Поверьте: мне бы сегодня спуститься к морю, Сползти на руках и коленях, Отдаться воде, темноте – И деве морской. Ей позволить сорвать плоть Со сросшихся криво костей, Обратить меня в драгоценность резную, Роскошную, страшную… Да, но это же глупо! И шепчется со мною голос шторма. И шепчется со мною голос брега. И шепчется со мною голос моря…

«Как мы ездили смотреть на край света»

Сочинение Дуони Морнингсайд, 11лет и 3 месяца

Мы с Аланом Муром (одним из самых утонченных писателей и одним из самых утонченных людей, кого я знаю) однажды в Нортгэмптоне заговорили о создании места, в которое нам бы хотелось перенести действие своих рассказов. Эта история происходит как раз в таком месте. В один прекрасный день добрые бюргеры и честные горожане Нортгэмптона сожгут Алана как чернокнижника, и это будет огромная утрата для всего человечества. помощь как резонатор и образец терпения и добродушного юмора.

Я попытался сделать рассказ детективным. Одна зацепка есть даже в названии.

Что я делала в праздник «отцов основателей», было, папа сказал мы поедем на пикник, а мама спросила куда, я хотела поехать в Лашадную Долину и кататься на пони, но папа сказал, мы поедем на край света, а мама сказала о боже, а папа ну послушай Таня пора ребенку увидеть что к чему, но мама сказала нет нет, ей просто пришла в голову глупая мысль, что в это время года в Особых Садах Фонарей Джонсона очень уж хорошо.

Мама любит Особые Сады Фонарей Джонсона, они в Люксе, между 12-й улицей и рекой, и я тоже их люблю, особенно когда тебе дают картофельные палочки, чтобы кормить белых бурундучков, которые подходят к самому столику для пикника.

Для белых бурундуков есть особое слово. Альбинос.

Долорита Хансикл говорит, что если поймаешь бурундука, он предскажет тебе будущее, но у меня ни разу не получилось. Она говорит, бурундук ей предсказал, что, когда вырастет, она станет знаменитой балириной и умрет от тубекулеза в меблированных комнатах в Праге, никем не любимая.

Поэтому папа приготовил картофельный салат.

Вот рецепт. Картофельный салат моего папы делается из маленьких-премаленьких молодых картофелин, он их варит, а потом, пока они еще теплые, поливает сверху секретной смесью, которая из майонеза, сметаны и маленьких луковых штучек под названием зубчики, но сперва он их тушит на свином жире, а еще туда идут хрустящие беконовые шкварки. Когда он остывает, это лучший салат на свете, намного лучше, чем картофельный салат, который нам дают в школе и который на вкус как белая блевотина.

Мы заехали в магазин и купили там фрукты, кока-колу и картофельные палочки, положили все в коробку, а коробку убрали в багажник, мы сели в машину, мама, папа и моя маленькая сестричка, и поехали!

Когда мы уезжали, там, где наш дом, было утро, и мы выехали на шоссе, а мост мы переезжали в сумерках, и скоро стало темно. Мне нравится ехать на машине в темноте.

Я сидела на заднем сиденье и совсем уже замучилась давить песенку, которая все ля-ля-ля да ля-ля-ля у меня в голове, поэтому папа сказал, Доуни дорогуша, перестань издавать эти звуки, но я все ля-ля-ля да ля-ля-ля.

Ля-ля-ля.

Шоссе было закрыто на ремонт, поэтому мы поехали по стрелкам, а называется это хорошим словом: ОБЪЕЗД.

Мама сказала папе, чтобы пока мы едем, он запер свою дверь, и меня тоже заставила мою запереть.

Пока мы ехали, становилось все темнее.

Вот что я видела в окно, пока мы ехали через центр города. Я видела бородатого дядю, который выбежал, когда мы остановились на светофоре, и стал тереть липкой тряпкой наши окна. Он подмигнул мне в окно, в заднее окно машины, глаза у него были старые-престарые. А потом он вдруг и исчез, и мама с папой заспорили, кто он был, и приносит он удачу или беду. Это была не плохая ссора, а просто спор.

А потом были снова стрелки с надписью ОБЪЕЗД, и все как одна желтые.

Я видела улицу, где самые красивые дяди на свете посылали нам поцелуи и пели нам песенки, и другую улицу, где женщина под синим фонарем держалась за щеку, но из щеки у нее шла кровь, а еще улицу, где с тротуаров на нас смотрели только кошки.

Моя сестричка завела ви-вии-ви, что означает «смотри», а еще она сказала «киса».

Мою сестричку зовут Мелисент, но я ее зову Ритамаргарита. Это мое тайное для нее имя. Оно из песни под названием «Ритамаргарита», где говорится: Рита, Рита, наша печаль позабыта. Свадьба у нас не богатая, заместо священника коза рогатая.