Дюна
Шрифт:
– Я сворачиваю лагерь, – решил Пауль.
Джессика кивнула, прошла к самому концу расщелины, откуда открывался более широкий вид, повела биноклем налево. Там сверкала белоснежная солончаковая котловинка. Белое поле – а в этом мире белый был цветом смерти. Но котловина говорила о другом: о воде. Когда-то эта искрящаяся белизна была скрыта водой… Джессика опустила бинокль, поправила бурнус и некоторое время стояла неподвижно, прислушиваясь к тому, как позади Пауль убирает палатку.
Солнце опускалось. Через соляную котловинку протянулись длинные тени. Над закатным горизонтом загорелись
И вот занавес ночи опустился над песками. Вспыхнули звезды.
Джессика подняла к ним глаза. Подошел Пауль – она почувствовала его движения. Ночь в Пустыне устремлялась ввысь – казалось, будто ты сам поднимаешься к звездам. Давящая тяжесть дня уходила. Лиц коснулся ночной ветерок.
– Скоро встанет Первая луна, – сказал Пауль. – Я уже уложил рюкзак и поставил манок…
«Мы можем навсегда сгинуть в этом проклятом месте, – подумала Джессика. – Никто даже не узнает…»
Ветерок поднимал облачка песка, и песчинки били по лицу. Он нес запах корицы, который источала ночь.
– Чувствуешь запах? – спросил Пауль.
– Даже через фильтры. Тут просто несметные сокровища – но воды здесь за них не купишь… – Она повела рукой. – Смотри: ни одного огонька.
– Фрименский сиетч, если он здесь есть, должен быть укрыт за теми скалами, – возразил он.
Над горизонтом по правую руку блеснула серебряная полоска: всходила Первая луна. Она поднялась; на ее диске отчетливо вырисовывался силуэт руки. Джессика внимательно оглядывала посеребренные лунным светом пески.
– Я поставил манок в самом глубоком месте нашей расщелины, – сообщил Пауль. – Когда я зажгу свечу, у нас будет около тридцати минут.
– Тридцати минут?
– Ну да, прежде чем он начнет звать… ну… червя.
– О. Понятно. Я готова – идем?
Пауль отошел – слышно было, как он поднимается к месту их дневки.
«Ночь – как тоннель, – думала Джессика, – дыра в завтра… если завтра наступит для нас. – Она потрясла головой, отгоняя тяжелые предчувствия. – Да что это я? Нельзя поддаваться мрачным мыслям – меня не тому учили!..»
Вернулся Пауль, поднял рюкзак и зашагал вниз. Дойдя до первой дюны, он остановился, поджидая мать – и не оборачиваясь, слышал ее мягкие шаги. Мерные тихие звуки на языке Пустыни были опасными звуками…
– Надо идти без ритма, – озабоченно сказал Пауль, припоминая, как ходят в Пустыне… это была память и реальная, и провидческая… – Смотри, – сказал он. – Вот как фримены ходят по пескам…
Он ступил на наветренный склон дюны и пошел вдоль ее изгиба, подволакивая ноги.
Джессика следила за ним шагов десять, потом пошла следом, подражая походке сына. Она уловила принцип: надо стараться имитировать естественные звуки Пустыни, возникающие от подвижек песка… от ветра. Но мышцы не желали следовать ненормальной системе: шаг… шарканье… шарканье… шаг… пауза… шарканье… шаг…
Вокруг них расстилалось само Время. Скальная стена впереди, кажется, вовсе не приближалась, а та, что осталась за спиной, все так же
Тумп! Тумп! Тумп! Тумп! – застучало сзади.
– Манок, – сквозь зубы пробормотал Пауль. Машинка стучала… и вдруг оказалось, что очень трудно не поддаться ее ритму, не шагать в такт ударам.
Тумп… тумп… тумп… тумп…
Они шли по залитой луной котловине, и мерный стук пронизывал все вокруг вниз и вверх, вверх и вниз по осыпающимся склонам дюн: шаг… шарканье… пауза… шаг…
По крупному песку, почти гальке, на котором оскальзываются ноги: шарканье… пауза… пауза… шаг…
Напряженно вслушиваясь, они ждали, что вот-вот послышится знакомый шорох.
Когда же этот звук наконец пришел, он был вначале так тих, что шаги его заглушили. Но звук, приближаясь с запада, нарастал… становился все громче… громче…
Тумп… тумп… тумп… тумп… – усердно долбил манок.
Оглушительный шорох затопил ночь. Обернувшись на ходу, они увидели огромный движущийся вал песка.
– Иди, – прошептал Пауль. – Не оглядывайся!..
Сзади, от скал, раздался яростный шум, схожий со звуком обвала.
– Иди! – повторил Пауль.
Он отметил, что теперь обе стены, и впереди и сзади, были на одинаковом удалении.
А позади разъяренный червь крушил скалы, бился о них, и грохот сотрясал тьму.
Они все шли и шли. Мышцы ныли той же привычной болью, которая, казалось, растянулась в бесконечность. Но манящая стена впереди приближалась.
Джессика шла словно в пустоте, сконцентрировавшись только на том, чтобы идти: лишь сила воли заставляла ее передвигать ноги. Рот горел от жажды, но раздавшиеся за спиной звуки не позволяли и думать остановиться – пусть даже на миг, чтобы попить воды из водяных карманов…
Тумп… Тумп…
Взрыв бешеной ярости позади с новой силой сотряс скалы, заглушив манок.
И все смолкло.
– Быстрее! – прошептал Пауль.
Она кивнула, хотя и знала, что он не видит ее жеста, который был нужен ей самой – как бы дать понять мышцам, и без того измотанным до предела работой в противоестественном ритме, что от них потребуются еще большие усилия…
Стена впереди, несущая безопасность, уже закрывала звезды. У ее подножия тянулась полоса совершенно ровного песка. Пауль ступил на песок, споткнулся – он очень устал – и, пытаясь удержать равновесие, почти впрыгнул на гладкую поверхность.
Гулкий удар сотряс песок.
Пауль резко отпрыгнул в сторону, на два шага.
Бум! Бум!
– Барабанные пески! – придушенно воскликнула Джессика.
Пауль ухитрился восстановить равновесие. Мельком оглянулся, успев охватить взглядом пески и скалы, – до них оставалось всего метров двести. А позади раздался шорох. Как ветер, как гул потока… в мире без воды.
– Беги! – закричала Джессика. – Пауль, беги!
И они побежали.
Барабанный песок оглушительно рокотал под ногами. Миновав его предательскую полосу, они вылетели на мелкий гравий. Какое-то время бег казался отдыхом: по крайней мере в нем был нормальный ритм, это было естественное, понятное действие. Но песок и гравий словно хватали их за ноги. А страшный шорох приближался – казалось, на них надвигается буря.