Дьюри
Шрифт:
А я стояла позади них, прислонившись к стене, и не было сил слушать эти слова. Харзиен спешил, спешил сюда… И пришел, но пришел уже не он. Если бы не было войны…
2
Народу в эти дни понаехало множество в маленькую деревню уллов. Всех надо было разместить, накормить… Конечно, я могла бы остаться в стороне, но так мне было легче. Меньше думалось о том, что я не могла исправить… Гемма Лой так и сказал мне тогда в первую ночь, когда я, не в силах оторвать взгляд от дьюри, как пришитая, сидела и сидела у пирамиды. "Надо
А с каждым его словом мне будто становилось легче. То ли его неравнодушие, участие смягчало мою боль, то ли старый хитрец колдовал потихоньку, но тяжесть непоправимой беды отступала от меня, ослабляя удавку на шее…
А иногда я и сама забывалась и с удивлением и с восхищением смотрела на всех этих воинов с пушистыми ушами, в искусно выполненных кольчугах и легких, блестящих доспехах, на ослепительных в своих атласных рубахах тианайцев, лихо гарцующих на тонконогих жеребцах… Первое время их было особенно много, долго вечерами звучали их песни, а потом тиану стали понемногу разъезжаться. Не сиделось им на одном месте…
— Зачем они все здесь собрались? — спросила я Никитари, глядя, как приветствуют очередного, только что подъехавшего гостя.
Прилетел он совершенно один на гнедом красавце ардагане, и мне теперь думалось, что его совершенно некуда селить… А Никитари ответил:
— Они хотят видеть короля, О… Никто не знает о том, что случилось. Здесь ведь собрались его друзья, те, кто шел с ним столько лет к этой победе… — тут он с улыбкой посмотрел на меня, — и которая кстати не случилась бы, если бы ты, Олие, не разрушила флейту Ошкура и не закрыла этот мир тогда…
Я вымученно улыбнулась. Тогда я сама оказалась в пирамиде, и до сих пор помню, как страшно смотреть на руки, по-хозяйски распоряжающиеся твоим телом. Что сейчас чувствует Харзиен? Чувствует ли он вообще что-нибудь? Может быть, он слышит сейчас нас?..
А солнце, вечернее, рассыпающееся сотнями лучей сквозь резную листву и хвою, играло на траве, на сбруе лошадей, на оружии воинов, на стеклах домов под соломенными крышами… Все улыбались, переговаривались… шум сливался в один многоголосый гул. Ощущение всеобщей радости отвлекало, уводило от мрачных мыслей.
И я, помолчав, вновь спросила Никитари:
— Кто это вновь прибывший? Какой конь у него… Знать, он не простая птица.
Улла усмехнулся:
— Да уж, Зееран не прост — это точно… На первый взгляд простой улла, а конь у него царский… Сам Вазиминг подарил ему коня за то, что спас он маленького принца Харзиена от чумы паучьей. Она ведь болезнь эта, темная, проклятьем вызванная, ползет от одного живого существа к другому и цепляется за того, кого ее темный хозяин изберет… А избирает он тех, кому путь предначертан яркий и косит тех косою смертною. — Никитари поежился, а я вдруг отчетливо увидела тоскливые глаза Лессо перед собой в тот день, когда видела ее в последний раз, — а Зееран, тогда он при детях царских был воспитателем, он жертву принес — руку себе отсек — древний обряд жертвования этот уже забываться стал,
Улла быстро пошел навстречу Зеерану. Тот же, похлопывая по шее своего нервничающего в толпе людей коня, нетерпеливо осматривался. Требовательный взгляд старика будто искал в толпе кого-то… Его замечательная выправка, гордо вскинутая седая голова выдавали в нем отважного воина. Лишь черная повязка на левой руке плотно обтягивала культю. Но правая рука привычно лежала на рукояти меча.
Вот Никитари подошел к нему, они приветствуют друг друга, а глаза Зеерана все равно настойчиво ищут… ищут дьюри, становясь все тревожнее… И вот он скользнул взглядом по мне. Задержался на мгновение… изучая, сверля меня взглядом… И Зееран медленно наклонил голову в мою сторону. Я тоже коротко кивнула и улыбнулась.
А Никитари ему что-то говорит. Зееран пристально смотрит на него, спрашивает, мотает недоверчиво головой, и, наконец, прищурившись, замолкает. Но уже в следующее мгновение он быстро разворачивается и идет ко мне. Никитари еле поспевает за ним.
— Ты — Олие… — то ли спросил, то ли констатировал факт этот странный гость, оказавшись спустя считанные секунды возле меня.
Мне же остается лишь кивнуть головой.
— Да, здравствуйте, Зееран, не знаю, правильно ли произношу ваше имя… — сказала я, — вот, — я развела растерянно руки, — стою, думаю, где бы вас поселить, слишком много собралось народа, и хоть многие ставят шатры…
Суровый старик нетерпеливо оборвал меня.
— Здравствуй и ты, Олие, здесь я всегда найду себе кров, об этом не беспокойся, у геммы Лоя всегда останавливался я раньше, — голос Зеерана был сильным, низким, почти баритоном.
Я же понимала сейчас отчетливо, что он уже почуял неладное. И быстро взглянула на Никитари, — не люблю хитрить и изворачиваться, да и это столпотворение в то время, когда Харзиен лежит бревном в пирамиде, меня уже начинало доставать, хотелось крикнуть им всем, чтоб убирались по домам. Или разъезжались, или…
Зееран же вдруг посмотрел мимо меня, тень неуверенной радости мелькнула на нем, и он разулыбался… Глаза старого уллы потеплели и, раскинув широко руки, он громко сказал:
— Да здравствует наш король, Вазиминг Третий!..
Он говорил что-то еще, но я уже больше ничего не слышала. Голос Зеерана подхватили десятки голосов…
На пороге дома геммы Лоя стоял Харзиен.
Шквал голосов обрушился на него, люди окружили низенькое крыльцо старого дома, приветствуя короля, стараясь коснуться его, и я лишь видела бледное лицо дьюри, и его глаза, которые отыскав меня в толпе, улыбнулись…
3
Утро… Внизу, в доме все спят… Всхрапывают кони… но это там далеко… Здесь я и он… Первый луч солнца заглядывает в маленькое окно сеновала, бежит золотой дорожкой по его лицу, губам, глазам… Он просыпается… И его рука вскидывается и ищет мою… и, найдя, сжимает:
— Ты здесь…
И улыбается… А в лучах солнца, прочерчивающих серый утренний полумрак летит маленький белый ардаган… На нем сидит маленькая прекрасная принцесса в белом чудном платье с жемчугом на белых туфельках… И я узнаю в ней себя…