Джекпот для лоха
Шрифт:
Сейчас это пригодилось. Запахи одеколонов, покрой одежды, лейблы – все это характеризовало положение бывших однокашников на крутой и кривой лестнице жизненного успеха. Были и другие признаки внешнего благополучия: Вельветов, например, кроме джипа и водилы, продемонстрировал молодую длинноногую блондинку, одетую как манекенщица. Да и манеры у них были соответствующими. Леша даже смутился и скованно поклонился обоим, как швейцар кланяется высоким гостям.
С другими сокурсниками он чувствовал себя проще, хотя тоже делал выводы: у Маринки Алиевой надетая раньше
Вообще-то людям свойственно держаться своего круга. Поэтому разношерстные компании состоят обычно или из родственников, или из бывших одноклассников. Что ж, это как раз такой случай, и Лешка вел себя избирательно, или, как принято говорить в определенных кругах, «гибко». С некоторыми мужчинами он обнимался по-братски, а их дамам целовал ручки. С другими тоже обнимался, но не так горячо, словно экономил время, и ручки спутницам только пожимал.
– Поднимайтесь наверх, ребята, у меня уже все готово.
«Медея» внутри освещалась откровенно кустарно сработанными а-ля факела настенными светильниками. Грубой каменной кладкой и открытым очагом под вытяжкой в углу зал напоминал жилище горца. Ароматы дымка, специй, солений, свежей зелени, только что испечённых лепёшек, жаренного на огне мяса просто приказывали как можно быстрее приступить к трапезе.
Длинный стол, составленный из пяти-шести обычных, был накрыт пёстрой бумажной скатертью в весёлый цветочек и делил по диагонали небольшой уютный зал на два треугольника. Сумятица выбора соседей при рассаживании быстро улеглась, чокнулись за встречу рюмки с холодной водкой, застучали по тарелкам вилки и ножи.
Все шло как обычно: ели, пили, говорили тосты: за преподавателей (которых не догадались позвать и теперь сокрушались по этому поводу), за дружбу, за молодые годы. Постепенно все оттаяли, невидимые барьеры размылись, напряжение спало.
– А помните, как Юрка Цуранов шпаргалки скотчем приклеивал?
Стол взорвался смехом. Сам Юрка снисходительно улыбается: мол, было дело под Полтавой… Он ни одной сессии вовремя не сдал, вечно в «хвостах», ни разу стипендию в руках не держал. Но Юрка в дорогом костюме, с таким увесистым перстнем на пальце, что подумать жутко – сколько же эта дурацкая гайка стоит.
– А когда Алинка Гусева формулы на бедре написала, а Сан Саныч заметил, полез в горячке под юбку, потом опомнился, покраснел как рак и поставил ей четверку?
– Да Алинке и пятерку поставить можно было!
И снова все смеются, и она громче всех – девочка-куколка, белокурая Барби, чуть-чуть полнее в груди и бедрах, чем требовал евростандарт, но с тонкой талией, с изящными руками. Вокруг нее вечно суетились однокурсники. Училась Алинка так, что о ней легенды слагали. Ни у кого не хватило бы духу поставить ей заслуженную двойку. Мало того, говорили, что она могла после экзамена продать прямо в аудитории уже ненужный учебник
– Слышь, Говор, а чего ты «поплавок» нацепил?
Смех смолк, все смотрят с недоумением, ждут, что он ответит. А он и не знает, что отвечать. Действительно, зачем? Как тут объяснишь, если кому-то непонятно? Пять лет они стремились к этому заветному знаку, он как бы объединяет всех здесь собравшихся, к тому же он как прикрутил его на выпускном вечере, так и не снимал. Пиджак-то в шкафу провисел все десять лет.
– Я это… Так просто…
Однокурсники переглянулись, и во всех взглядах читалось одно и то же: «Как был лохом, так и остался!» И тут же переключили свое внимание на более интересные сюжеты.
– А помните, как Сурков на экзамен пьяным пришел?
Снова смеются однокашники, а Витька Сурков тоже смеется и поясняет:
– Кислов бутылку браги принес, а она вроде слабая, только потом ноги не идут.
Эта история всем известна уже десять лет, но веселит, как новая, а Кислов добавляет:
– Мы из складного стакана пили, а Витька говорит: что там за осадок? А это окурок размокший!
Стол весело хохочет. А Говоров слабо улыбается и думает, как надо было ответить про этот злосчастный значок, чтобы все посмеялись и не считали его лохом…
– Ладно, – строго говорит Серега Шеремет, он был курсовым старостой. – А кто чем занимается?
– Я – собой! – хохочет Алина, демонстрируя ослепительно белые зубы. – То салон, то солярий, то клубы… Некогда по сторонам посмотреть!
– Я дома сижу, веду хозяйство, – под требовательным взглядом старосты негромко говорит сидящая рядом Маринка Медведева. Она выглядит, как Алинкина мама: постаревшая, грузная, с темным тяжелым лицом и тусклым взглядом.
– А чего тогда ты на базаре мясо продавала? – развязно спрашивает Валерка Конь.
Маринка краснеет.
– Это меня соседка попросила. Ей привезли из деревни, а она заболела. Могло испортиться.
Ей явно неловко. И Виталику Егорову неловко – он вкалывает в строительной шарашке и иногда подбрасывает Говорову халтуру по электрике, Игнатьев трудится в шиномонтаже… А Валерка Конь с гордостью рассказал, что организовал фирму «челноков»: одни женщины привозили из Турции и Китая огромные сумки с дешевым ширпотребом, другие продавали их на местном вещевом рынке, а он снимал сливки.
– И деньги идут, и бабы при мне, – хохотал Конь, и смех его был похож на конское ржанье. – Как в рекламе: два удовольствия в одном флаконе!
Вдруг он перестал ржать и озабоченно свел брови.
– Кстати, а где Забор? Болтали, он теперь в Москве, владеет крупной фирмой…
– А я другое слышал, – солидным баритоном произнес Ванька Вельветов, и все стали внимательно его слушать. – Закрыли его. За рэкет.
– Вот оно как… Наверное, сначала фирма, а потом посадили, – кисло сказал Конь. – Так всегда бывает…