Джинкс
Шрифт:
Пришла и прочно обосновалась зима. Симон подолгу отсутствовал. Уходил куда-то, оставляя Джинкса с кошками, а возвращался нередко в дурном настроении. И все же, когда он сидел дома, жить было веселее. Чародей нагонял на Джинкса страх, но понемногу страх этот становился домашним, пахнущим шерстью и даже уютным на свой манер, как завыванье метели.
Метели Джинкс любил –
К ведьмам Джинкс уже попривык. Симон угощал их, внимательно выслушивал все, что они рассказывали о волшебстве, а затем уходил, – как правило, в южное крыло – наверное, испытывать то, о чем они поведали, в деле. По временам Симон запирался там на несколько дней, и тогда Джинксу было одиноко. Иногда он поднимался наверх, смотрел в Дальновидное Окно – показать ему родную прогалину оно никак не желало, зато, похоже, привязалось к девочке в красном чепце.
Джинкс обзавелся привычкой беседовать с ней. Поскольку слышать его девочка не могла и даже не знала, что он наблюдает за нею, ему приходилось придумывать и то, что говорила она.
– Хотел бы я знать, куда уходит Симон, – говорил ей Джинкс.
Однако девочка знала об этом не больше, чем он.
Какие бы усилия Джинкс ни прилагал, увидеть запретные покои ему так и не удалось. Он исследовал каждый закоулок Симонова дома – осмотрел все, изнутри и снаружи. Даже на крышу сарая, в котором жили куры и козы, залез – и скатился с нее в снег, в первый раз случайно, а потом уж в свое удовольствие. Но в запретное крыло пробраться не смог. Симон всегда держал эту дверь на запоре.
Правда, иногда он приходил среди ночи в кухню, и Джинкс, проснувшись, обнаруживал рядом с собой шишковатые ступни чародея. А обнаружив, с удовольствием вылезал из-под стола, усаживался за него, и они в темноте вместе пили сидр и ели хлеб с сыром. Ни он, ни Симон ничего при этом не говорили. Просто неспешно трапезничали, позволяя звукам ночи и ее холодку обтекать их, да время от времени сгоняя со стола кошку. А как-то ночью, уже в начале весны, Джинкс, проснувшись, увидел еще одну пару ступней. Красивых, узких, смуглых, с приятными и опрятными пальцами, которые, в отличие от Симоновых, на древесные корни нисколько не походили.
Джинкс услышал звяканье расставляемой по столу посуды, потом рядом с новыми ногами появились ноги Симона.
– Долго же тебя не было, – сказал он тихо, чтобы не разбудить Джинкса.
– Всего неделю, – голос принадлежал женщине.
– Мне показалось, что дольше.
В неделях и месяцах Джинкс разбирался слабо – знал, что они бывают, но время текло для него как-то слитно и смутно. С тех пор как он попал в дом Симона, началась и закончилась зима. Значит, прошло больше
– Ты ведь знаешь, они не хотят, чтобы я бывала здесь, – сказала женщина.
– Угу. Но ты все равно бываешь.
Липкое, серебристо-сладкое чувство стекало с краев стола, угрожая заляпать Джинкса. Испуганный, он громко всхрапнул, чтобы напомнить Симону о своем присутствии.
– Что это?
– Мальчик. Спит под столом.
Джинкс зажмурился покрепче, поскольку оба они наклонились – посмотреть на него. Для того чтобы видеть чувства людей, глаза ему не требовались – чувства эти проникали в него и без них, как краска, звук, образ. Порой даже как вкус.
– «Мальчик», – сказала госпожа. И вдруг серебристо-сладкое чувство словно ощетинилось. – Где ты взял мальчика?
– У его родных. Заплатил серебряную полушку.
А вот это, сообразил Джинкс, правдой, строго говоря, не было. Симон, конечно, говорил, что заплатит за него серебряную полушку, однако набежавшие тролли сберегли деньги чародея.
– И зачем же тебе понадобился мальчик? – голос госпожи снова доносился сверху, они больше не разглядывали Джинкса. Говорила она с акцентом, как будто слова лесного языка, урвийского, были для нее не родными.
– Он прибирается в доме. Приносит дрова. Ну и так далее.
– Раб, – сказала госпожа. Все серебристо-сладкое замерзло в ней, как февральский лед.
– Он не раб. Подрастет, я ему жалованье назначу.
– Так вот почему ты всю зиму не подпускал меня к кухне. Мальчика прятал.
– Я знал, что ты поднимешь дурацкий шум, – сказал Симон. – А это просто мальчик, ничего больше.
А Джинкс все не мог понять, как это госпожа побывала в доме лишь неделю назад, а через кухню ни разу не прошла. Других-то ведущих наружу дверей в доме не было.
– Как бы там ни было, мальчишка составляет мне компанию, – сказал Симон. – Как кошки, только он не такой требовательный.
– Дети – не домашние животные, Симон. И почему он спит под столом? У тебя в этом твоем сарае полным-полно комнат.
– Я отвел ему комнату, но он не хочет спать в ней. Ему больше нравится под столом. Я наложил на это место заклятие, которое отпугивает кошек.
Джинкс уже заметил, что кошки, которые прежде ходили по нему и будили, больше так не поступают; он только не знал, что обязан этим заклятию Симона.
– Так или иначе, это мое дело, – запальчиво сказал Симон. – А мы, помнится, договорились, что мои дела и твои дела – совершенно разные вещи.
Теперь от серебристо-сладкого чувства не осталось и следа, и Джинкс был этим доволен, но далеко не настолько, как мог бы ожидать.
– Если ты собираешься совершить что-то злое, тогда это и мое дело, – сказала госпожа.
– Если я соберусь совершить что-то злое, ты узнаешь об этом первой. Вылезай, Джинкс, – приказал, не повысив голоса, Симон.