Джон Браун
Шрифт:
Когда отец сказал им, что намерен бросить торговлю и поселиться с неграми в Северной Эльбе, они обрадовались. Быть может, это окажется последним путешествием их фургона по бесконечным дорогам Америки.
Но прежде чем перевозить свою семью, Браун хотел помочь расселиться неграм.
Зимой 1850 года он отправился в Северную Эльбу. То, что он застал там, на миг лишило его присутствия духа. Горы, поросшие колючим кустарником, каменистая земля и сухой морозный ветер, стегающий людей, как жгучий хлыст. В этой обстановке негры были беспомощны, как дети. Они устремились
Браун появился среди них и вдохнул силы в слабых, надежду в отчаявшихся. Он предложил работать всем сообща. Пока одни валили деревья в горах, другие очищали их от сучьев и пилили, а третьи везли заготовленный лес на место будущего поселка. В неделю выросло несколько домиков, и веселый огонь запылал в очагах.
Но, когда кончились строительные работы и в каждой хижине поселилась семья, оказалось, что больше нечего делать и почти нечего есть. Дороги занесло снегом. Браун посылал письма Герриту Смиту, просил прислать продуктов или денег, но ответа не было. Негры приходили к нему и молча смотрели просящими глазами. В конце концов он роздал им все свои деньги и ел один раз в день овсяную кашу. Он жил в доме, который построил собственными руками. Дом был большой, но еще не отапливался, и ночью ему приходилось укрываться поверх одеял козьей курткой. Но он не жаловался. Его словно согревал внутренний огонь.
Он будто впервые открыл себя, постиг, понял, для кого и для какого дела готовила его судьба. Здесь, заброшенный в горах, с горсточкой негров, которых он должен был учить и направлять, которые ждали от него помощи и вверяли ему себя, он вдруг ощутил полноту жизни. Вот оно, настоящее, то, о чем мечталось еще в детстве. Дубленая кожа, овечья шерсть — о, как преступно тратил он лучшие свои годы на ничтожные дела!
Зимой 1850 года в Америке был издан закон о беглых рабах, позволявший владельцам ловить своих невольников на любой территории и преследовать их укрывателей. Время отнюдь не смягчило нравы, и в 1850 году законы о невольниках были более суровы, чем двадцать лет назад.
В декабре Джон Браун написал семье, ожидавшей его в Спрингфилде: «Кажется, закон о беглых рабах породит больше аболиционистов, чем все собрания и лекции за эти годы. Я, конечно, ободряю моих цветных друзей, советую им „уповать на бога и держать порох сухим“. Я сказал это сегодня публично, на митинге».
На том же митинге негритянской общины Джон Браун прочел свое первое произведение: «Ошибки Сэмбо» — нечто вроде дидактико-политической брошюры.
Негр Сэмбо исповедуется в своих ошибках: он отлынивал от работы и учения, вместо серьезных книг читал пустые романы.
«Но самая худшая из моих ошибок состояла в том, что я пытался сохранить уважение белых, покорно принимая все унижения, вместо благородного протеста против жестокости, вместо того, чтобы завоевывать свое место, как подобает человеку и гражданину».
Это наивное и грубоватое произведение быстрее и легче дошло до негров,
Когда в горах стаял последний снег, Джон Браун повез жену и сыновей посмотреть на негритянский поселок в Северной Эльбе. Лил дождь. Могаук вышел из берегов, смывая хижины. Из фургона Браунов было видно, как желтая мутная река мчала оторванные от полей маленькие островки: на некоторых из них еще стояла сухая прошлогодняя кукуруза. Мэри Дэй с сомнением разглядывала местность, где ее муж собирался осесть надолго, быть может, навсегда. Сквозь пелену дождя она увидела горы и услышала шум потока.
Все было невесело, и только когда Мэри смотрела на мужа, уходила ее тревога, и она начинала верить, что в Северной Эльбе для него отличная жизнь.
Джон Браун сильно изменился за осень и зиму. Перкинс с трудом узнал бы своего вялого и неспособного компаньона в этом деятельном, всегда радостно возбужденном и подвижном человеке. В Брауне вдруг словно открылся и бил через край сильный и животворящий источник. Он родился борцом. В занесенной снегом хижине он понял это и только пожалел о том, что ему уже пятьдесят лет и лучшие годы прошли в никчемной погоне за куском хлеба. Он сказал об этом Перкинсу, и тот разорвал их контракт: конечно, без Брауна торговля пойдет удачней.
В Северной Эльбе негры радостно встретили Брауна. Они терпеливо ожидали возвращения своего друга. Снова Браун вернулся к земле, стал фермером. Геррит Смит слал письма, наполненные добродетельными и благочестивыми размышлениями; на его помощь было мало надежды.
Поселок вырастал на глазах. Теперь у каждой семьи был крепкий дом, выстроенный всем миром, и возле дома — огород.
Джон Браун пристроил к своей хижине сруб.
— Я выстроил моим черным детям лекционный зал, — сказал он сыновьям.
Теперь дома уже не удивлялись тому, что он шутит и смеется, и Мэри думала про себя, что муж удивительно помолодел, живя в Эльбе. Это была правда. Браун вскакивал раньше всех в поселке.
— Сегодня пахота — пора, пора идти на общественное поле!
Он искал выхода своим силам в работе, и работа давала ему только радость. Вечером в лекционном зале Браун видел обращенные к нему внимательные черные лица. Он читал истории войн или биографии великих полководцев; негры ловили каждое его слово.
Описаниями знаменитых сражений он хотел бы зажечь кровь в этих недавних рабах. За окнами хижины бесновался ветер, стонали деревья в горах, а в лекционном зале кавалеристы воинственно взмахивали саблями, пехота подымала на штыках свои медвежьи шапки, и прославленный полководец скакал на белом коне навстречу врагам. Дым, раскаты пушечных залпов, лязг оружия — и вот, наконец, победа…
Браун вглядывался в лица своих слушателей. Они возбуждены, хотят слушать еще и еще, у них блестят глаза. Браун доволен.