Джон Чивер
Шрифт:
БАС. Вернувшийся с работы супруг застает жену в слезах. «Зачем ты слушаешь, если это приводит тебя в такое расстройство? — восклицает он. — Я выложил четыреста долларов за этот приемник, чтобы ты могла получать удовольствие от музыки, а ты…» Но жена безутешна. Она обнимает мужа и взывает к нему: «Какая ужасная жизнь приоткрылась мне! Правда ведь, мы с тобой не такие?! И никогда не были такими. Мы всегда были добры друг к другу, и у нас двое замечательных детей, и в нашей жизни нет ничего тайного и грязного, и мы не проводим дни в ссорах из-за денег, и мы счастливы, правда ведь — мы счастливы?»
ТЕНОР. И тут муж срывается. Все накопившиеся в нем тревоги и обиды вдруг изливаются на жену. Почему она до сих пор не заплатила за платье, а ему сказала,
БАС. Чивера не зря сравнивали с Чеховым. Такое же пристальное вглядывание в людские слабости, душевную мелкость окружающих, в убожество жизни, часто спрятанное за приукрашенным фасадом. «Ведь мы не такие!» — восклицает жена, но рассказ — устами мужа — безжалостно отвечает: «Такие — и даже хуже». Не исключено, что многих читателей привлекал именно этот грустный взгляд писателя на мир.
ТЕНОР. И все же Чивер никогда не принимал позу сатирика-моралиста, выносящего обществу безжалостный приговор. Во всем его творчестве лейтмотивом проходит порыв человеческой души — столь свойственный и ему самому: стать лучше. В начале 1950-х в его дневнике появилась такая запись: «Я приближаюсь к моему сорокалетию, не свершив ничего из того, что я был намерен свершить. Не достиг даже творческого совершенства, над которым я бился все это время. Убогое положение, занимаемое мною, — не результат злой судьбы, а моя вина. Где-то в середине пути мне не хватило сметки и мужества овладеть тем, что было мне дано… Мелкость, посредственность моих трудов, безалаберность моих дней — из-за всего этого мне так трудно вставать по утрам… Каждое утро я говорю себе: ты должен ковать крепче, работать напряженнее, оставить что-то, чем твои дети могли бы гордиться… Потом провожу пять-шесть часов за пишущей машинкой, в сломанном кресле, все подвергая сомнению, начиная с себя, глядя, как рушатся стены моей души».
БАС. Легко себе представить, как человек столь безжалостный к себе мог обращаться со своими близкими. Жене приходилось терпеть постоянные сарказмы в свой адрес за плохо приготовленную еду, за жалкую учительскую зарплату, за участие в организации «Женщины-избирательницы», за «неправильное» воспитание детей. Дочь Сьюзен росла упрямой, замкнутой, толстела на глазах и была трагически далека от той белокурой стройной красавицы, какой мечтал ее видеть отец. Его любовь к ней выражалась бесконечными попреками, запиранием еды, поучениями, шлепками. От сына он требовал, чтобы тот участвовал в спортивных играх, улучшал отметки и перестал говорить и смеяться «как женщина». Сьюзен начала настоящую охоту за спрятанными крекерами, пирожками, шоколадками, сыром, рылась в шкафах и холодильнике и в результате съедала вдвое больше того, чего ей недодавали за столом. «Это была война не на жизнь, а на смерть», — вспоминала она потом.
ТЕНОР. После двенадцати лет брака взаимное охлаждение супругов стало бросаться в глаза окружающим. Холодность жены рождала в душе чувство одиночества, одиночество нужно было глушить выпивкой, от выпивки учащались случаи импотенции, они, в свою очередь, усугубляли холодность жены. В какой-то момент они даже обсуждали возможность разойтись на время. Запись в дневнике: «Я — как заключенный, пытающийся сбежать из тюрьмы неверным путем. Возможно, дверь открыта, а я все рою туннель чайной ложкой. И возможно, это только углубляет яму под моими ногами». И тут же — неожиданно — строчки, полные нежности: «Мэри утром, спящая, выглядит, как та девушка, в которую я влюбился. Ее круглые руки лежат поверх одеяла. Каштановые волосы рассыпаны. Непреходящее ощущение серьезности и чистоты».
БАС. Дневник Чивера — это, конечно, произведение особого рода. Я бы поставил его в один ряд с дневниками Кьеркегора, Толстого, Кафки. Освобожденный от тревоги
ТЕНОР. Тютчев говорил, что цель его беспорядочного существования каждый день заключается в одном: избежать сколько-нибудь длительного общения с самим собой. Чивер же, наоборот, большую часть дня проводил наедине с собой. Даже когда он садился за пишущую машинку, ему было трудно отвлечься от себя и уделить достаточно внимания вымышленным персонажам. Именно поэтому из рассказа в рассказ у него кочуют те, кто оставил глубокий след в его душе: властная самоуверенная мать, брат, пытающийся поучать всех окружающих, печальная жена, обделенная чувством юмора, непослушная дочь, способная срезать отца убийственной остротой.
БАС. И еще он очень боялся стареть. Герой рассказа «О, юность и красота!» пытается в сорок лет поражать друзей любимым трюком своей молодости: превращает домашнюю мебель в спортивные препятствия и устраивает забег, перепрыгивая по очереди через стул, кушетку, кресло, детскую кроватку, тумбочку. Сила и ловкость уже не те, он падает, ломает ногу, но не сдается. В конце рассказа жена, пытаясь дать сигнальный выстрел для очередного забега, случайно подстреливает мужа. (Не всплывает ли здесь опять тень Хемингуэя и несчастного мистера Маккомбера?) В других рассказах герои с тоской разглядывают в зеркале появляющиеся морщины, седые волосы, вылезший живот. Да и в жизни Чивер доходил до безрассудства, пытаясь доказать себе и другим, что птица юности не покинула его. Перенеся тяжелый инфаркт, он уже через неделю выпивал прежнюю дозу коктейлей, катался на велосипеде, купался в холодной воде и танцевал джигу на столе.
ТЕНОР. В течение двадцати лет Чивер пытался написать настоящий большой роман, и наконец его усилия увенчались успехом. Реакция критиков на выход «Хроники семейства Уопшотов» (1957) была смешанной. Один писал, что автору не удалось вырваться из традиций журнала «Нью-Йоркер». Другой восхвалял роман как настоящую семейную сагу, разворачивающуюся в прибрежном городке к югу от Бостона, «блестяще сочетающую кипучую веселость, печаль и нежность». Третий отмечал сюжетную разбросанность, выражал мнение, что роман похож на связку рассказов. Четвертый объявлял автора — при всем его даре сатирика и стилиста — сентиментальным подростком.
БАС. В свое время я честно дочитал роман до конца, но далось мне это нелегко. Там время от времени всплывают картины, написанные пером настоящего художника. Но неспособность — или нежелание — автора создавать сквозной сюжет рождала во мне ощущение обмана. Так бывает и в повседневной жизни: твой собеседник сопровождает рассказываемую историю вставными анекдотами, приятными улыбками, многозначительными паузами, мечтательным закатыванием глаз, и ты не сразу понимаешь, что, по сути, ему нечего рассказать. Он просто упивается потоком своей гладко льющейся речи, он любит говорить и радуется тому, что законы вежливости не позволят тебе просто встать и удалиться. Впоследствии я прочитал в дневниках Чивера, что он и сам чувствовал эту главную слабость «Хроники». Не раз он пишет про старого Уопшота: «Он неважен, он незначителен, он никому неинтересен. Любовь нигде не всплывает на этих страницах, и проза выглядит манерной».