Дзынь
Шрифт:
«Nice, nice» – подумал он.
Сегодня он решил лишь заглянуть в замочную скважину и в уже известный ему с прошлого года пивной бар Ма-Че-Те напротив ещё неизвестного ему бара Ма-Те. В скором времени он станет более чем известным не только ему.
Спуск с холма Авентино был отмечен двумя «дзынями» у похожих на туристов девушки и парня, которые до «дзыней» держались за руки. Сначала дзынькнуло у неё. Потом у него. Они остановились и в недоумении посмотрели друг на друга.
– Веселей, – подзадорил он растерявшуюся парочку, проходя мимо.
Они нехотя обратили на него внимание, но взгляды их несколько подобрели. «Мама» – читалась догадка в глазах каждого из них. С того момента к портику с Bocca della Verita, примыкающему
21
Что это? О, Боже мой! (англ.)
22
Эрик, Эрик, где… (англ.)
Он толком не понял, что произошло, но всех ожидавших своей очереди погрузить одну из своих конечностей в пасть Тритона попросили покинуть портик с Устами истины и заняться своими делами. Спустя несколько минут на одноимённой площади зазвучала сирена кареты скорой помощи, в которую был помещен молодой скандинав в качестве пострадавшего и молодая скандинавка в качестве его спутницы. «724» – отметил он номер машины лишь потому, что именно таким был его номер для связи внутри офиса, в котором он работал. «Игра цифр» – посчитав знаковым такое совпадение, мистифицировал он.
Мальчуганы из Голландии не были заинтересованы происшествием. Они продолжали искать возможность зацепить друг друга водными струями, то прячась за колоннами, то за чьими-то телами.
«Oh, my god!» – ещё повздыхали туристы и зеваки вокруг, а потом разошлись.
Он тоже, минуя храмы Бычьего форума, двинулся к Палатинскому мосту, чтобы перейти на другой берег Тибра и добраться хотя бы к пивнушке в Трастевере, раз уж не довелось ему пройти тест на честность.
О 13-ом районе Рима он уже имел кое-какое представление, но попадал в него раньше, переходя Тибр по другим мостам. С Палатинского же он попадал сразу на Via della Lungaretta, одну из главных улиц Трастевере, выгодно пересекающую полрайона. Растяжка между домами с надписью «Viva Maria» встречала гостей. Потом, перейдя трамвайные пути, путешественник уже погружался в незатейливый, но очень уютный мирок со скромными бутиками с «вроде бы как итальянскими» вещами, ресторанчиками, выдающими на-гора тонны макаронных изделий в день, и с несколькими пивными и коктейльными барами, в один из которых он и держал свой путь.
Ему казалось странным, что он не слышит «дзынь». «Как скучно они живут» – подумал он.
И вдруг задзынькало так, что мало не покажется, будто тысячи Алёнок активизировались и принялись мучить своих незадачливых ухажёров. Как раз там, где Via della Lungaretta пронизывает Piazza Sidney Sonnino
Трамвайное сообщение было приостановлено, и вместо трамваев в сторону вышеупомянутой базилики шли облаченные в цветастые, но поизносившиеся рясы священнослужители, монахи (кто их там разберёт), которые тащили на неких подобиях паланкинов некое подобие святынь, обёрнутых в не менее поизносившиеся плотные простыни с вышитыми на них золотыми нитками крестами.
– Аля-улю, аля-улю, – крестясь и наклоняя светлые и тёмные головы, провожали взглядами процессию в основном местные заядлые католики.
– Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дыньз-дзынь-дзынь-дзынь, – вторили аля-улюканью многочисленные туристы.
Носильщиков святынь сменил невпопад заигравший какую-то бравурную музыку оркестр. Музыканты были одеты в черные камзолы, кое-где посеревшие от старости. На головах у них были странные улиткоподобные шляпы с красными перьями. За одним оркестром шёл другой, и так далее. Все были одеты по той же моде. Отличались только цвета. За чёрно-серыми камзолами следовали бело-серые, за ними светло-зелёные, а красные перья сменялись фиолетовыми, потом жёлтыми. Музыка была однообразна и, смешиваясь с дзыньканьем и аля-улюканьем, превращалась в абсолютную какофонию.
«Фу, какая какофония» – подумал он и пошёл дальше вглубь Трастевере. Что-то зашелестело в его ногах, особенно в левой, ближе к лодыжке, там, где пульсировали его поверхностные венки.
До пивной «Ма-Че-Те» он дошёл в итоге на автомате.
«В разного рода заведениях итальянцы лучше всего относятся к немцам и американцам. С одними они были союзниками, другие их победили» – именно об этом подумал он, заказывая пиво.
Дело в том, что бармен поинтересовался, где он собирается пить: внутри или снаружи, от чего зависел материал бокала, который планировалось наполнить живящей и хмелящей жидкостью. Немцу до этого он налил напиток в стеклянный бокал без лишних вопросов и сказал: «Данке», а американцы большой компанией уже давно болтались со стеклянными бокалами снаружи. Уж этот нью-йоркский акцент он ни с каким другим не спутает. О пластиковых стаканах для местных речь вообще не шла. Эти могут пить где-угодно хоть из своей тары, хоть из рук, хоть из крана.
«Дискриминация» – опять подумал он. В венках ближе к лодыжке слегка активизировалось бурление крови.
«Находился» – решил он.
Сказал, что пить будет внутри. Хотел бокал из стекла. «Стекло так стекло» – прочитал он в глазах бармена. Получил бокал с пенистым напитком и дзынькнул о стекло ноготком. Сделал пару глотков. Подумал «то, что надо» и честно не высовывался наружу, следуя правилам, неписанным определённому контингенту посетителей.
Допил. Отдал бокал. Ушёл.
– Ай, – слегка кольнуло в одной из поверхностных венок на левой ноге, когда он выходил из заведения, задержав взгляд на группе весёлых местных на улице со стеклянными бокалами.
Его путь в отель по полуночному уже хорошо знакомому маршруту занял чуть больше получаса. Ничего необычного не происходило. Город постепенно готовился к ночи. Его только удивил тот факт, что решетчатая дверь, ведущая в портик с Устами истины, была опечатана, а небольшой участок вокруг был обнесен красно-белой заградительной лентой.
«Реставрируют, наверное» – подумал он.
В свой номер он попал около часа ночи.
«Красота» – подумал он, завалился на двуспальную кровать и уснул.