Шрифт:
— Отчество ваше не подскажете? — спросил Славик. — А то как-то…
— Да мы здесь попросту, без чинов, — успокоил старичок. — Поэты, Вячеслав, возраста не имеют. Раз начал, то уже не начинающий… Кстати! Если питали какие-либо иллюзии относительно литературной среды — забудьте. — Помолчал и добавил меланхолически: — Уж на что, казалось бы, Карамзин! И тот в каком-то смысле плагиатор…
— Карамзин?
— Карамзин. Не изобретал он никогда никакого «ё».
— А памятник в Ульяновске?
—
— Но первую книжку-то…
— А первую книжку с буквой «ё» издал Дмитриев. А вся слава — Карамзину! Везде одно и то же, Вячеслав, везде и всегда… Так что добро пожаловать в наш маленький серпентарий.
Тут совершенно некстати сотовый телефон Славика заиграл «Мурку». Звонил Мыльный. Пришлось извиниться и выйти в коридор. Там было дымно и людно — народ подтягивался на литстудию. Славик выбрался в вестибюль, где выслушал совершенно несущественные, на его взгляд, установки начальства и собирался уже вернуться в зал, когда из распахнутой двери приёмной раздались звуки, несколько неожиданные для обители муз.
Заглянул краем глаза. В приёмной какой-то сильно подозрительный тип (вылитый доктор Лектор из «Молчания ягнят») лапал яркую блондинку, а та с визгливым хохотом била его по рукам.
— Исаич! — кричала она. — Ты — старый сатир!
— Это верно, — с довольным марсианским уханьем отвечал тот. — Я — мужик юморной…
Народ тем временем помаленьку перемещался из коридора в зал, а кое-кто и в примыкающий к залу барчик. Кажется, не соврал Пётр Пёдиков: были здесь и малолетки, и зрелые дамы, затесался даже какой-то бритоголовый отморозок. Похоже, музам было наплевать не только на возраст, но и на социальный статус тех, кого им припало посетить. Потом внезапно открылась дверь бара, и на пороге возник уже знакомый читателю Сергей Овсяночкин.
— Первое наше заседание, — скорбно известил он, воссевши во главе стола, — совпало, к сожалению, с печальным событием. Предлагаю встать и почтить молчанием поэта Николая Пешко. Трагически погибшего.
— А кто это?
— Понятия не имею. Говорят, приходил на студию.
Зашушукались встревоженно.
— Кто такой?
— Чёрт его знает…
— А что значит «трагически погибшего»?
— «Трагически погибшего» — значит, от руки маньяка, — сухо пояснил новый руководитель литстудии.
— А-а… Того? Который «ё»…
Загремев стульями, встали, примолкли. Сели.
— Тем не менее жизнь продолжается, — вмиг повеселевшим голосом объявил Овсяночкин. — Предупреждаю сразу, блин: за ассонансы буду убивать.
— Ассонансы — это что? — тихонько спросил недоучка-филолог Вячеслав своего нового друга Петра.
—
— Кто рифмует «простор» и «простой», — неумолимо продолжал Овсяночкин, — внутренне, блин, картав. Он картав мысленно. Слова ещё не произнёс, а уже скартавил…
— Служить — так не картавить, а картавить — так не служить, — раскатисто произнесли на том конце составного стола.
— Кто это сказал? — вскинулся Овсяночкин.
— Я-а… — невозмутимо отозвался некто осанистый и пучеглазый. Судя по выправке, отставной военный.
— Нет, я спрашиваю, автор, блин, кто?
— Генералиссимус Суворов.
— Правильно мыслил генералиссимус, — одобрил Овсяночкин.
— А стихи писал плохо, — уел Пётр Пёдиков.
И собрание взорвалось. Заспорили, зашумели. Да что там Суворов? В восемнадцатом веке один Богданович стихом владел! Па-зволь! А Державин? Достали уже своим Державиным!.. Пушкин о нём что говорил? Думал по-татарски, а русской грамоты не знал за недосугом!..
Накопилось, видать, наболело.
Славик ошалело крутил головой. Бывший студент филфака, он и представить не мог столь панибратского обращения с классиками. А тут ещё выясняется, что Суворов стихи писал. Надо же! Генералиссимус, серьёзный вроде человек…
— Народ-точка-ру!.. — надрывался Овсяночкин, колотя ладонью по краю стола.
Кое-как добился тишины, но воспользоваться ею не успел.
— Чтобы закруглить державинскую тему, — тут же влез скороговоркой в паузу (как будто для него устанавливали!) елейный голосок Петра Пёдикова. — «Гений его можно сравнить с гением Суворова — жаль, что наш поэт слишком часто кричал петухом». А. С. Пушкин. Конец цитаты…
— Народ-точка-ру!!!
Слава богу, угомонились.
«Дурдом „Ромашка“», — мысленно хмыкнул Славик и с сомнением огладил нагрудный карман, где лежало чужое стихотворение. Может, застесняться и не читать? Расколют ведь на раз! Вон они все какие… нахватанные…
Однако, пока он колебался, случилось неизбежное.
— Кто нас сегодня чем порадует? — недобро полюбопытствовал руководитель литературной студии.
— Вячеслав Иванов, прошу любить и жаловать, — немедленно выдал новичка Пётр.
— Ого! — с уважением сказал кто-то.
— Иванов или Иванов? — уточнили с дальнего конца стола.
Славик опять не понял, в чём тут прикол.
— Вставать надо? — глухо осведомился он и встал.
— Сколько у вас стихов?
— Один.
— Длинный?
— Н-нет…
— Ну… читайте…
Славик достал и развернул сложенную вчетверо бумажку. Запинаясь, прочёл.
— Глазами можно посмотреть? — спросил Овсяночкин.
— Да, пожалуйста… — Славик передал ему листок.