Эдельвейс
Шрифт:
Поэтому людей надо поддерживать в активном состоянии.
Не верил Лазаренко в Бога и бабку свою тёмную и дремучую ругал за то, что все крестила его в спину. И когда он пацаном в море уходил на баркасе – бычка и кефаль ловить, и когда в школу на экзамены уходил, и когда в мореходку поехал поступать в Ленинград…
Не верил Лазаренко в Бога, но тут принялся молиться, мол, если Ты есть, то сделай так, чтобы буран быстро закончился. А я за это Тебе за это обещаю, как из под снега вылезу, никогда матом больше ругаться не
И то ли Высшие силы приняли предложение этой бартерной сделки, толи не один такой умный Лазаренко просил Бога о прекращении погодного безобразия, а среди просителей оказался человек, к чьей просьбе Силы Небесные не могли отнестись с равнодушием, но побушевав четыре часа, буран прекратился.
Лазаренко даже ни разу заснуть не успел.
Все контролировал себя и на часы – на гордость свою и предмет всеобщей зависти поглядывал.
Часы эти с черным циферблатом и со светящимися в темноте фосфоресцирующими стрелками – Лазаренко у одного разведчика из соседнего полка в ШМЭН выиграл. А тот по его словам с немецкого офицера снял. Не с мертвого – потому как мародерничать у разведчиков было не принято, а с живого, с пленного снял, выменял на пачку махорки и на пару вязаных носков. Немцу в плену в Сибири эти носки в самый раз сгодятся!
А часики фирмы – не по нашему написано, – теперь старшине Лазаренко под снегом очень сгодились.
Четыре часа они под снегом пролежали.
То что буран прекратился, старшина понял сперва по необычайно плотной тишине. А потом вдруг, показалось ему,что слышит он какие то звуки металлические, будто сваи вземлю копром забивают.
Старшина немного откопался.
Наст над ним был не крепким. И после нескольких энергичных движений, старшина увидел свет.
Сперва его проблески, сквозь рыхлые волны будоражимого им снега.
А потом, когда вся голова моряка вылезла наружу, он увидал, что надвсем занесенным поземкою пространством Ледника светит солнце.
Старшина сильнее дернул за конец веревки, – эй, Жорка, не замерз там?
И тут, вместо ответа своего товарища, старшина отчетливо услыхал немецкую речь.
Она доносилась из-за бугра, из за загиба рельефа… Немцев не было видно, совершенно точно – они были буквально в нескольких десятках метров. И этот ритмичный металлический стук – бум-бум-бум, тоже доносился оттуда из-за снежного бугра.
– Ну чё, командир! – высунулась из под снега Жоркина голова.
– Тихо, – шикнул на него Лазаренко, – немцы рядом! Ты давай ребят откапывай пока, и чтобы не шуметь, а я сползаю – погляжу чего они там делают.
Жорка принялся помогать разведчикам вылезать из своих снежных постелей, и покуда моряки откапывались и приводили себя и оружие в порядок, старшина ползком приблизился к гребню снежного бугра.
То что он оттуда увидел, произвело на Лазаренко сильнейшее впечатление.
В каких-нибудь пятидесяти метрах от того места,
И тот металлический ритмичный звон, что Лазаренко принял было за копер, это был звук производимый кувалдой, что была в руках какого-то Фрица – издали Лазаренко не мог различить звания на его погонах. Фриц этот забивал в лед длинные колья, на которые потом накидывалась страховочная веревка.
Остальные немцы – их было около сорока человек, уже расставили опорные плиты и теперь крепили к ним трубы своих минометов, раскладывали возле минометов мины, утаптывали снег, чтобы удобнее было передвигаться на позиции.
Сзади послышался хруст сминаемого под сапогами снега.
Лазаренко обернулся – это были Жорка и Серега Мандрычов.
– Ух ты, бляха-муха-штукатурка-Богу-мать! – загнул Жорка шепотом, – немчура стрелять отсюда собралась.
– Тихо, ты, бес! – шикнул на друга Лазаренко.
Молча понаблюдали за немчурой минут этак с пять.
А потом Жорка не удержался и спросил, – чё делать думаешь, командир? Оставлять этот гадюшник в нашем тылу никак нельзя!
Лазаренко и без Жоркиных комментариев понимал, что нельзя оставлять батарею в нашем тылу.
Они если ударят отсюда, братве там в долине несладко придется, и не один десяток братишек в бушлатиках окрасит снег кровью своей, если они снизу примутся на эту батарею лезть. Вон фрицы уже и пулеметные гнезда приготовили – слева и справа от батареи Лазаренко отметил два Мg-42-ых.
– Штурмовать их будем сейчас, – сказал Лазаренко, – нахрапом, ленточки в зубы и гранатами!
– Немцев же вчетверо больше! – с сомнением сказал Серега.
– Чё, сдрейфил? Салага! – толкнул его в бок Жорка.
– Я? – обиделся Серега, – просто и дела не сделаем и поляжем зазря.
– Ничего не поляжем, – возразил Лазаренко, у нас главный козырь это внезапность, понятно?
– Полундра, братва! – грозным шепотом прорычал Жорка, когда трое разведчиков пригнувшись, прибежали к месту лёжки основной группы, – сейчас на абордаж пойдем, готовьте кортики и абордажные сабли.
– Отставить сабли, – поморщился Лазаренко, – дело серьезное, трепаться потом будем.
План был простой-проще не придумаешь.
Десятеро морпехов, рассыпавшись за гребнем холма в цепь, по команде своего командира забросают позицию минометной батареи гранатами, и потом, двое – Жорка и самый шустрый из них – Вася Авгушкин, покуда у немцев будет суматоха и покуда остальные ребята будут изо всех сил палить по мечущейся немчуре, Жора с Васей подбегут на батарею и бросят по лимонке в ствол каждому из минометов.
А ребята будут прикрывать их огнем.
Атаку решили не откладывать.
Скоро стемнеет – какая уж там атака! Немцы охранение выставят – не подступишься, чтоб не нашуметь.