Эдгар По

Аллен Харви

Возвращение По под родной кров было столь горестным и трагичным, что вызвало слезы у всех, кто был ему свидетелем. Фрэнсис Аллан пользовалась в доме всеобщей любовью, и слуги оплакивали ее вместе с родственниками. Мисс Валентайн, безутешная и изнуренная долгими бессонными ночами, проведенными у постели больной сестры, совершенно пала духом. Даже Джон Аллан был охвачен глубокой печалью; на другой день после смерти жены он не появился в конторе и был столь рассеян, что пометил неверной датой один документ. К чести его сказать, это был заказ на траурный костюм для Эдгара.

На следующий по возвращении день По посетил

[95]

кладбище, где. похоронили Фрэнсис Аллан. Уже вид ее опустевшей комнаты поверг По в тоску; здесь, среди склепов и надгробных плит, где все напоминало о смерти, он второй раз в жизни изведал всю глубину скорми и отчаяния. Автор "Червя-победителя" и создатель философии, породившей "Эврику". вряд ли даже тогда питал какие бы то ни было утешительные иллюзии

относительно загробного существования. На пути к свежезасыпанной могиле он миновал надгробие миссис Стенард, и воспоминание об этой женщине сделало еще более нестерпимой боль только что понесенной утраты. Рассказывают, что он совершенно обессилел от горя и, дойдя до последнего пристанища Фрэнсис Аллан, в изнеможении рухнул на землю.

Увольнительная, полученная По, предоставляла ему право на обычный десятидневный отпуск, предусмотренный армейским уставом для подобных печальных случаев. Во время короткого пребывания в Ричмонде По обсудил с Джоном Алланом планы, касавшиеся поступления в Вест-Пойнт, и нашел в нем достаточно благосклонного слушателя, ибо предложение это обещало разрешить все проблемы, связанные с будущим его воспитанника, и навсегда избавить дом от присутствия последнего. Полное примирение в таких обстоятельствах было, разумеется, невозможно, однако расстались они, испытывая друг к другу более теплые чувства, чем до этой встречи.

Многие факты позволяют с уверенностью утверждать, что решение По поступить в Вест-Пойнт с самого начала было не более чем уступкой желаниям Джона Аллана. Сам он, без сомнения, предпочел бы навсегда распрощаться с армией и всецело посвятить себя литературе. Однако здесь, как и в отказе разрешить ему возвратиться в университет, Джон Аллан был непреклонен. Впрочем, и По стал теперь мудрее. Он уже понимал, сколь трудно поклоняться музам на пустой желудок, и был готов скорее пойти на компромисс, чем снова гордо покинуть дом и оказаться, как и раньше, без средств к существованию. Путь к примирению открыло обещание, которое дал Аллан умирающей жене. Уступив на время требованиям опекуна и преуспев в Вест-Пойнте так же, как и в армии, По рассчитывал вернуть себе благорасположение Джона Аллана. Кроме того, Военная академия давала своим питомцам не только хорошее образование, но так

[96]

же пищу и кров - немаловажное преимущество, обладавшее особой притягательной силой для бедных, но честолюбивых юношей. Унаследовать хотя бы небольшую часть состояния Аллана тоже было весьма заманчиво, ибо даже скромный достаток избавил бы По от необходимости заботиться о хлебе насущном, предоставив столь желанную возможность для занятий творчеством и прогнав прочь страшный призрак нищеты. В результате были почти впустую истрачены еще два года очень короткой жизни.

Большую часть времени по возвращении в крепость Монро По занимался устройством дел, связанных с предстоящим увольнением из армии, получая у офицеров рекомендательные письма в министерство обороны и ища себе замену на оставшиеся три года службы. Спустя несколько недель после приезда из Ричмонда все было готово, и командир полка написал в Нью-Йорк командующему Восточным округом письмо, в котором подробно излагал обстоятельства поступления По на военную службу, и, ссылаясь на полученное от Джона Аллана письменное подтверждение семейного примирения, сопровождаемое просьбой отпустить По из армии, а также на то, что место его уже готов был занять опытный унтер-офицер, просил удовлетворить ходатайство По об увольнении.

Приказом от 4 апреля 1829 года, подписанным командующим Восточным округом генералом Э. Гейнзом, Эдгар А. Перри увольнялся от службы Соединенным Штатам начиная с 15 апреля, ибо, как отмечает в своем письме полковой командир, замена ему уже имелась.

Сам По так описывает состоявшуюся сделку. В тот день, когда приказ о его увольнении вступал в силу, в полку не оказалось ни командира, полковника Хауза, ни уже знакомого нам лейтенанта Ховарда. Будь хотя бы один из них на месте, в качестве замены можно было бы взять первого же изъявившего согласие рекрута, что обошлось бы По в обычные двенадцать долларов вознаграждения. Похоже, что именно эту сумму По назвал Аллану, находясь в Ричмонде. Однако в отсутствие обоих офицеров, имеющих право взять в качестве замены новобранца, По вынужден был заплатить целых семьдесят пять долларов одному сержанту, чтобы тот согласился дослужить его срок. Он дал этому человеку двадцать пять долларов наличными день

[97]

гами и расписку на пятьдесят, которые взял потом из ста долларов, присланных ему из дома. Поскольку эти объяснения вполне согласуются с тогдашними уставными правилами, подозрения мистера Аллана и обвинение в лихоимстве, брошенное Эдгару По второй миссис Аллан, представляются лишенными всяких оснований.

Снабженный рекомендательными письмами нескольких хорошо знавших его офицеров, По простился с крепостью Монро и отправился в Ричмонд, где всю вторую половину апреля и первую неделю мая занимался в основном тем, что заручался поддержкой влиятельных лиц, способных посодействовать его назначению в Вест-Пойнт. К делу соизволил приложить руку и Джон Аллан, получивший необходимые рекомендации от спикера законодательного

собрания штата Эндрю Стивенсона и майора Джона Кэмпбелла, который знал По еще ребенком. Кроме того, еще когда По находился в Ричмонде, Аллан убедил полковника Уорта, представителя их штата в конгрессе, написать министру обороны письмо с просьбой принять участие в судьбе молодого человека. Ко всем этим похвалам, заверениям и лестным характеристикам Джон Аллан присоединил свое собственное письмо, также адресованное министру обороны. Однако что это были за "рекомендации"! Достаточно будет привести лишь последние фразы его послания (ибо все предыдущие выдержаны в таком же ледяном тоне): "...Должен откровенно заявить, сэр, что он (По) не состоит со мной ни в каком родстве и что подобную же заинтересованность я проявлял во многих, кому хотел помочь в делах, - из тех же побуждений, какие движут мною сейчас, ибо забота моя принадлежит всякому, кто оказывается в нужде. Для себя я ничего не прошу, но был бы признателен, если бы Вы явили любезность, оказав помощь подателю сего в осуществлении его планов. Со своей стороны буду искренне рад ответить взаимностью на любую услугу, которую Вы сможете ему оказать. Прошу извинить меня за откровенность, но с письмом этим я обращаюсь к солдату.

Ваш покорный слуга Джон Аллан".

С этими блестящими рекомендациями прямодушного альтруиста, утверждавшего, что "забота его принадлежит всякому, кто окажется в нужде", которые должны были обеспечить По горячую симпатию и покро

[98]

вительство министра обороны, он покинул Ричмонд 7 мая 1829 года и направился в Вашингтон.

Письмо Джона Аллана, очевидно, предназначалось для глаз самого По не в меньшей мере, чем для прочтения министром. Оно с предельной ясностью давало понять молодому поэту, что опекун считал его самым обыкновенным протеже, которого хотел сбыть с рук долой, устроив в Вест-Пойнт с тем, чтобы больше никогда о нем не слышать. "Должен откровенно заявить, сэр, что он не состоит со мной ни в каком родстве". Фраза эта означает, что он не собирался делать По своим наследником или принимать его у себя дома в качестве члена семьи. Формально исполняя обещание, данное покойной жене, он повиновался при этом чувству долга, но отнюдь не любви. Прошение, поданное По на имя министра обороны, возымело обычный результат: вместе с рекомендательными письмами оно было положено под сукно и на несколько месяцев забыто.

Перед отъездом По из Ричмонда Аллан снабдил его суммой в 50 долларов. Надо полагать, По задержался в Вашингтоне совсем ненадолго - только для того, чтобы лично передать свои бумаги в министерство обороны, - и сразу же выехал в Балтимор, к чему его побудили немаловажные причины. Во-первых, к этому моменту Джон Аллан, приложив надлежащие старания, ясно дал понять, что в ричмондском доме он отныне нежеланный гость. По мере того как охладевала "привязанность" к нему опекуна, По все яснее ощущал необходимость в установлении более прочных связей со своими настоящими родственниками в Балтиморе. Сведений о них он до той поры почти не имел, зная лишь, что дед его по отцовской линии, Дэйвид По, был главным квартирмейстером повстанческой армии в годы войны за независимость. Ратные его подвиги множились семейными преданиями и временем, так что довольно скоро он даже получил чин "генерала", которого на самом деле ему никто не присваивал. Обнаружив, что у него есть столь доблестный предок, По пришел в восторг. Только сейчас он стал сознавать, к какому славному роду принадлежит, и был уже вполне готов преобразиться из Эдгара Аллана в Эдгара По. Существовало и другое обстоятельство, заставлявшее По стремиться в Балтимор, которое он, впрочем, не осмелился открыть опекуну. Все его мысли

[99]

были заняты планами издания нового поэтического сборника, и весной 1829 года началась долгая и ожесточенная борьба за литературное признание.

Приехав в Балтимор, По, не теряя времени, начал готовить к публикации "Аль-Аараф", а также несколько новых и основательно переделанных старых стихотворений. Печальный опыт "Тамерлана" подсказывал, что очень мало просто напечатать произведение, главное - суметь привлечь к нему внимание публики и критики. Вот почему на сей раз он решил взяться за дело иначе, и метода, который тогда применил впервые, неизменно придерживался в дальнейшем. Теперь каждою новую работу он стал посылать какому-нибудь известному писателю, или просто влиятельному лицу, якобы лишь на отзыв, а на самом деле, чтобы возбудить к себе интерес и опереться таким образом на поддержку уважаемого в обществе человека. Рукопись своей второй книги он собственноручно передал Упльяму Вирту, популярному в ту пору писателю, которого знал еще в Ричмонде, надеясь, что его благосклонный отзыв произведет впечатление на издателей. Однако Вирт, чей вкус воспитывался на классических образцах, пришел в некоторое замешательство от причудливой образности "Аль-Аарафа", которая и поныне нередко сеет смятение в "упорядоченных" академических умах. Присланное им письмо поэтому было хотя и доброжелательным, но весьма сдержанным. Отдавая должное эрудиции автора и выражая уверенность в том, что "современному читателю поэма понравится", он вместе с тем сомневается в том, чтобы она "пришлась по душе людям с более старомодными вкусами", к коим причисляет и себя самого.