Единственная

Трифонов Юрий Валентинович

– А я не знаю, нужна ли я ему там, - дерзко ответила Женя.

– Нет, уж давай поезжай, нечего тебе здесь ошиваться, когда муж бобылем в чужой стране.

Можно сказать, способствовал воссоединению семьи. И, действительно,кажется, в Германии все у них наладилось, и машинистка из ВСНХ была забыта обоими.

И еще его очень интересовало здоровье Владимира Ильича. Весь года ежедневно спрашивал, как выглядит, как память, как речь. Когда наступало ухудшение, огорчался: "Мучается старик", цокал, качал головой, а летом двадцать третьего просто места себе не находил, так волновался. Она утешала, говорила,

что Ильичу лучше, возвращается речь, начал понемногу диктовать, осенью переедут в Кремль. Но он боялся верить, выспрашивал все новые и новые подробности, заставлял ездить в Горки по несколько раз на неделе, что было ненужно и неудобно. Мария Ильинична и Надежда Константиновна с помощью Фотиевой справлялись и без нее. Хорошо, что Владимир Ильич всегда радовался ей. Помня, что она большая любительница собирать грибы, рассказывал, как его пытаются надуть, расставляя грибы вдоль дорожки.

Иногда она ловила на себе его взгляд, точно прикидывая что-то, и все не решался что-то спросить или о чем-то попросить.

Вдруг охватило необычайное беспокойство, почти лихорадка: накинула кофту, спустилась вниз. Площадь была безлюдна (час ужина) и молчаливо. Оркестр уже не играл, но в одном из домов кто-то неумело бренчал на пианино "Полонез" Огинского. Она посмотрела вдаль, там на вершине длинной горы на фоне - заката отпечатался частокол высоких елей, на склоне горы белели дома (где-то там улица Русская), ниже уже светились огни кафе и ресторанов на Главной улице (где-то там "Классик"), еще ближе - темный парк, где под ее взглядом зажглись пунктиры круглых фонарей вдоль дорожек; оттуда поднимался сумрак, но площадь была еще полна меркнущим светом. У фонтана кто-то сидел на скамье, к подъезду отеля "Веймар" подъехала пролетка, швейцар вынес чемоданы, следом за ним вышла высокая дама, дала швейцару на чай и повела пуделя на газон возле фонтана погулять перед дорогой. На скамейке кто-то сидел.

Она ношла торопливо вниз, под уклон площади, миновала "Веймар", свернула на дорожку влево, села на скамью.

– Зачем ты пришла?
– не повернув головы, спросил доктор.

– Не знаю.

Он накрыл ее руку ладонью. Осторожно, как птицу.

– Мы будем продолжать лечение?

– Не знаю.

– Ты должна решить.

– Не могу.

– Может, мы найдем тебе другого врача?

– Нет. Другого не хочу.

– Но ты должна продолжать все процедуры и пить воду.

– Хорошо.

– Тогда пошли.

– Куда?

– Пить воду.

Странная пара появилась на колоннаде. Доктор Менцель, как всегда безукоризненно элегантный, словно бы насильно вел под руку красивую, но очень провинциального вида, женщину в вязаной кофте с обвисшими локтями и полами. Вид у обоих был несколько сомнамбулический: доктор механически кивал в ответ на почтительные приветствия пациентов и знакомых; гладко причесанная женщина смотрела вниз на носки своих довольно поношенных туфель.

Потом женщина стояла внутри ротонды, а доктор приносил ей воду. Кто-то сунулся было с любезным разговором, но доктор смотрел так холодно, почти дико, что любезник быстро отскочил и, удаляясь, даже оглянулся в недоумении.

– Теперь куда? В ресторан, в казино... ко мне. Ты хотела музицировать.

– Нет, не сегодня. Если можно -

в геологический парк.

– В парк?! Конечно можно, но там темно и сыро. Впрочем, терренкур, кажется, освещен.

– Я хочу, чтобы мы пошли на кладбище.

– А... это не кладбище, это мемориал моих бедных товарищей, тем кому не так повезло, как мне. Ты не допила воды.

– Я больше не хочу.

– Нет, надо допить. Это лечение. Твои анализы меня огорчили, я не говорил тебе об этом?

– Нет, и не надо больше о лечении.

– Хочешь сказать, что оно не удалось. Авторитет оказался дутым. Но это не так. Просто я попался в ловушку.

– Ловушку? Какую ловушку?

– Объясню в другой раз. Вот пришли.

Они молча стояли под фонарем у заросшего склона с небольшими камнями. Железные таблички выделялись темными прямоугольниками на светлых валунах. Она чувствовала, как сверху с горы стекает пахнущий утренним заморозком воздух.

– Наши матери не подавали нам щитов, нас просто гнали, как баранов.

– Каких щитов, почему?

– Ну как же: у Плутарха в книге "Изречения лакедемонянок" есть эпизод: мать, провожая сына на войну, подает ему щит...

– Вспомнила: "С ним или на нем".

– Скажи, как по-твоему, выжив, я вернулся с ним или на нем?

– Вы просто вернулись. Как Одиссей.

– Одиссей, которого никто не ждал. Нет, неправда, мама ждала. Хочешь, поедем завтра навестим мою матушку? Или послезавтра?

– А здесь никого нет, кто был тогда в Богородске?

– Никого. Оттого, что ты встретила здесь меня, у тебя ощущение, что мир очень мал. Это в Европе тесно, многолюдно, а в Сибири, в Америке хватит места всем...

– Я вспомнила!

– О чем?

– Я вспомнила. Я сказала, что иногда мне кажется, что для меня нет места нигде, и вы что-то заметили на это очень тихо. Что? Мне показалось, вы сказали: "Мне тоже". Это так?

– Идем, ты можешь простудиться, заболеть, у тебя в семье наверняка есть туберкулезные.

– Брат болел туберкулезом желез. Он тоже воевал в Мировую.

– Ну, вот видишь, пошли. Скорее, скорее на улицу Узку, это здесь, рядом, там ты согреешься, поешь, - он тащил ее вниз по довольно крутому спуску, без дороги и говорил, говорил, как горячке.
– Тебе понравится, там не шумно, это настоящее чешское без джазов.

У самого подножья холма, она споткнулась и почти упала ему в руки. Он обнял ее с такой силой, что она тихо вскрикнула.

– Прости, прости, - бормотал он, целуя ее шею, - прости сразу за все, что было, что будет... Я тебя мучал, я тебе не верил, я тебя подозревал, я обижал тебя и мучал, мучал, я - вор, я преступаю законы...

Ей почудилось, что он безумен, уперлась руками в его грудь. Теперь они смотрели друг на друга глаза в глаза. На его лицо падала странная тень, будто от решетки. И она увидела это лицо. Только очень изможденное, с огромными глазами, глядящее сквозь эту решетку. Свисток паровоза, деревянная теплушка дернулась, и лицо поплыло вбок.

– Что с тобой?

Она очнулась. Они сидели на скамье, ее голова у него на плече. Свет фонаря кружился колесом все медленнее, медленнее. Остановился, и тотчас нестерпимая боль в висках, в затылке. Она прикрыла ладонью глаза от света.