Единственная
Шрифт:
– Иногда я здорово напиваюсь. Не бойся - сегодня нет. Дело в том, что нам, врачам, тоже необходимы сеансы анализа, время от времени. Но не всегда есть возможность пройти его с моими великими учителями. Алкоголь - хорошая релаксация.
Он сидел, положив руку на спинку дивана, красивая сильная кисть свисала свободно и как бы безвольно. В другой руке - широкий бокал.
– Ты всегда выбираешь защищенную позицию. Избегаешь садиться спиной к двери или к окну. Тебя много предавали?
– При мне много предавали. А меня... Я мало кому интересна, чтоб меня предавать.
– Ну
– Возможно, но я не помню.
– Ты за эти дни загорела, твое лицо...
– Только не говорите "как персик".
– Я помню. Нет, оно - как лампа темной ночью на подоконнике чужого окна. Знаешь, иногда ночью, когда дождь, холодно, вдруг увидишь в окне лампу с красивым абажуром и, кажется, что там, за окном, протекает прекрасная жизнь. Там тепло и уютно, много хороших книг, прелестная женщина, дети...
– Почему вы...
– Подожди, я не закончил. Возможно для меня в тебе соединились все образы героинь русской литературы: Настасья Филипповна и Наташа Ростова, Татьяна Ларина и княжна Мери. Подожди! Возможно - это мечта, но допускаю, что так оно и есть. Шесть лет назад я здесь познакомился с великим писателем, извини, - не чета вашему пролетарскому. В одной его книге есть великолепная сентенция, слушай внимательно: "Если ты не можешь изменить судьбу - измени себя, чтобы ты понравился судьбе". Вот я и стараюсь изменить себя, и судьба меня отблагодарила встречей с тобой. Великая фраза. Ты тоже должна изменить себя, это совсем нетрудно, тебе нужно только вернуться к себе прежней, в этом твое спасение или... гибель. Я все-таки уже пьян, не слушай меня. Пойдем отсюда. Сейчас самые короткие ночи.
Казалось, время остановилось, пока они были в казино. Стояли все те же светлые сумерки, лишь над темной горой за Геологическим парком светились розовым перламутром легкие перистые облака. На ступеньках храма сидел человек, курил и смотрел на них с откровением тяжелым вниманием.
– Странный человек. Не чех и не немец, у нас никто не посмел бы курить в таком месте. Хочется с кем-нибудь подраться. Может, привязаться к нему?
– Ой, не надо!
– она испуганно схватила его под руку.
– Идемте лучше к колоннаде. Будем гулять там одни без людей.
– А я знаю, о чем ты хотела меня спросить. Я не буду отвечать на этот вопрос.
– Отчего?
– В ответе на "отчего" и есть ответ,
Когда время мое миновало,
И звезда закатилась моя,
Недостатков лишь ты не искала,
И ошибкам лишь ты не судья,
– Когда минет мое время, тебя со мною не будет. А вдруг? Не уезжай! Там тебе гибель. Там всем гибель.
Она отшатнулась от него. Он быстро прошел вперед остановился перед ней, заложив руки за спину - высокий, узкий - темный восклицательный знак на фоне кремовой стены колоннады.
– Я пьян. Иначе я не говорил бы такого. Но я знаю, что говорю. Я веду себя, как бурш. Читаю стихи... не сплю ночью и тебе не даю спать. Это твой единственный шанс, твой и твоих детей. Я не верю, что ты любишь его.
– Еще люблю.
– Его "еще", а меня "уже". Завтра я тебя передам профессору Голдшмидту. Он - хороший врач.
– Меня нельзя передать.
– Но у нас с тобой лечения больше не получится,
– Я не шокирована. Дело в другом, в том...
– Не надо! Я все знаю. Я знаю твою карту наизусть. Одиннадцатого декабря прошлого года тебе делали аборт без наркоза, аборт с осложнением эндометриозом и лечили препаратами, которые тебе абсолютно противопоказаны, - он схватился за голову, - Да что ж эта за страна такая! Зачем они тебя калечат! И почему он не жалеет тебя... два раза в год, без наркоза! У нас крестьянка, поломойка, батрачка жалеют себя больше, чем ты... Вы что? Вы там все заколдованы что ли?! Неужели это будет продолжаться...
Он раскачивался и мычал, как от зубной боли.
– Тише, тише, не надо, - она подошла к нему, встала на цыпочки, отвела его руки. Вместо загорелого, глянцевого от ухода, на нее смотрело серое лицо старика.
"Это свет. Он пепельный, и я тоже выгляжу так же".
– Тебя нельзя было не полюбить. Образец света и гармонии, образец радости и чистоты, неужели ты слепа - ведь у них лица упырей и вурдалаков!
Она взяла его за руку и как ребенка повела за собой. Широкий партер, спускающийся к Главной улице пирамидами и шарами подстриженных кустов напоминал пейзаж бредового сна. Он шел рядом покорно.
– Иди домой, - сказала она, остановившись на Главной улице .
– Выпей аспирина и ложись спать.
– А ты?!
– испуганно спросил он.
– А я тоже пойду к себе и лягу спать. Иди, - она чуть подтолкнула его.
– Мне надо побыть одной.
Шла медленно; снова партер с шарами и пирамидами; поднялась по ступенькам; брусчатка площади была поделена тенью горы на серо-стальное, как френч Иосифа, и искрящееся бенгальским огнем розово-голубое.
Она, медленно и осторожно ступая, пересекла вспыхивающие крошечные фейерверки и ступила в тень. От дверей отеля ей махал швейцар, давая понять, что видит ее.
– У нас очень спокойное место, - сказал он, следуя за ней через вестибюль, - но жаль, что профессор не смог проводить вас. За вами шел какой-то человек. О, я абсолютно убежден в его доброжелательности, но все-таки, - он бесшумно закрыл дверь лифта.
Она сказал, что ей надо в Карлсбад на почту и что путешествие в маленьком поезде с мужественным паровозиком, бойко пробирающемся сквозь туннели и заросли - настоящее приключение.
– Мы не успеем вернуться поездом. Нужно поужинать, может быть пойти в концерт, а последний поезд уйдет через час после нашего приезда.
– Ты снова хочешь рела, рела, что?
Он опять был застегнут на все пуговицы в прямом и переносном смысле, отутюжен, набриалинен и, лишь услышав "ты", вскинул на нее словно обведенные тушью из-за черноты густых ресниц глаза. В их мраке вспыхнул то ли испуг, то ли торжество. Она не успела понять, снова - взгляд мимо нее.
– Нет, не хочу. Хочу послушать музыку, это тоже хорошая релаксация, если только не Брамс. Брамс отнимает энергию.
– С этих пор, слушая Брамса, я буду думать только об этом.