Единственная
Шрифт:
"Когда люди не понимают, не следует со всеми сражаться".
"Бедная девочка, ей предстоит сражаться со всем миром".
Надежда снова дала деньги шарманщику, загадав на Иосифа.
– Надежда Сергеевна, уже пора, Светланочка не кормлена.
– Сейчас, сейчас, минуточку.
"Ваш символ - поднятый указательный палец".
Дети крепко держали ее за руки, болтали без умолку, она видела, как они счастливы ее мягкостью и неожиданным потаканием, как в сущности они одиноки, и нежно сжимала пухлую ручку Светланы и шершавую Васи.
У Светланочки развязался шнурок, она присела. Чтобы помочь
"Или Москва - маленький город, или меня охраняют. Какая глупость! Кому я нужна!"
Вечером занималась с детьми лепкой и приведением в порядок прошлогодних гербариев. Иосиф задерживался на совещании хозяйственников, где он собирался огласить новую экономическую программу, состоявшую в выполнении шести условий:
"Уже завтра газеты напишут о "шести условиях товарища Сталина", жизнь продолжается, а Руфина теперь навсегда одна".
Пришла мамаша и стала намекать, чтобы ее с отцом пригласили в Сочи.
– Чем плохо в Зубалове? Теперь там есть даже своя баня, - попыталась отбиться, но Ольга Евгеньевна уже складывала губы в пучочек.
– Мама, мы так редко бываем вместе...
– Как будто там вы вместе, вся экипа по-прежнему возле него.
Когда мать сердилась, неожиданно вспоминала польские или немецкие слова. Вот и теперь "экипа" свидетельствовала, что дочь рискует: разговор может закончиться плохо.
– Хорошо, я поговорю с Иосифом, а теперь, извини, мне надо готовится к экзамену.
– Тебе всегда надо готовиться к экзамену, когда я прихожу.
Но это уже было привычное брюзжание.
Она заснула над учебником.
Ей снился зеленый дом в лесу. Массивная дверь и по две колонны с каждой стороны. Она с неимоверным трудом открывает дверь и входит в полутемный вестибюль. Из зала ведет коридор. Коридор очень узкий и с одной стороны - сплошные окна, но окна с очень толстыми стеклами, в гранях фасок дробится и вспыхивает свет бра. Она очень спешит, ей обязательно надо успеть. Входит в комнату и узнает столовую детства: знакомая темно-красная бархатная скатерть с аппликацией золотистой тесьмой, на ней ваза, но ей надо дальше. Снова комната - теперь большая, но горит единственная лампа на высокой ножке под абажуром с длинной бахромой. Углы тонут в полумраке, впереди - открытая дверь, там люди, они столпились вокруг чего-то.
Она входит, люди перед ней расступаются, и она видит Иосифа, лежащего в своих неизменных кальсонах с тесемками и бязевой рубахе на диване. Ей неловко, что он в таком виде перед чужими людьми, она ищет чем укрыть его, ничего подходящего нет, она снимает пальто, но он вдруг поворачивает к ней голову и, подняв руку, показывает указательным пальцем на потолок. Потолок вдруг разъезжается , и в дыру видна бесконечная, сумрачная от крон, пустынная аллея.
Руфина сказала, что после экзаменов уедет в Харьков к родственникам. Надежда обрадовалась:
– Там теперь моя сестра с мужем. Я дам адрес, Нюра очень добрая, очень, очень. Я мало знаю таких добрых людей, и гостеприимная, муж тоже душевный человек.
– Чем он занимается?
– Они переехали из Белоруссии, он председатель гэпэу Украины.
– Очень душевный, - усмехнулась Руфина.
– От слова - душегуб что ли?
– Ну зачем ты так, ты его не знаешь, Стах действительно добрый
– И слава Богу, что не знаю. Нет уж, Надя, спасибо , но, как говорила моя бабушка: "Знайся конь с конем, а вол с волом". Мудрость незамысловатая, но полезная. И ты не обижайся на меня, я стала очень резкой, это нехорошо, люде не виноваты в моем горе, а ты уж никак не виновата, и вообще,... может другого случая не будет сказать: что ты удивительно светлая и настоящая, только слепая. Но слепые часто бывают добрыми. А за меня не беспокойся, ко мне приедет Борис.
– Какой Борис?
– Как какой? Иванцов.
Секундное ошеломление, и что-то похожее на ревность, какая-то тень: "Она права. Я действительно слепая."
Он нашел ее в библиотеке, где она сдавала учебники. Выглядел даже франтовато: начищенные мелом парусиновые ботинки на резиновом ходу, рубашка "апаш", холщевые белые брюки.
– Вот, увидел, решил попрощаться. Вы куда на лето?
– В Сочи.
– А я отвезу маму к родственникам в Симеиз, поживу среди караимов, мой дед - караим, а потом поеду в Харьков к Руфине, ей будет не так одиноко, Мартемьян Никитич тоже остановится по дороге в Ессентуки...
– он замолчал, словно выжидая, что и она скажет что-нибудь вроде "и я собираюсь заехать". Она действительно решила по дороге на юга или обратно навестить Нюру, но какое это имело отношение к доценту кафедры математики! И кроме того очень хорошо запомнила "душегуба".
– Значит, увидимся в сентябре, - она протянула руку.
– Погодите, у меня кафедра только через час, посидим немного в сквере, поболтаем...
– Не могу, никак не получается.
– Как быстро вы загорели, вам очень идет, в сентябре приедете совсем бронзовой...
Она молчала.
– ... да... ну что ж - прощайте!
Много раз спрашивала себя потом, почему пожалела для него час, ведь никуда не спешила, и сквер в тени огромных стен взорванного собора был так прохладен, так по-летнему пустынен, так нежен запах цветов липы, так ровно и низко жужжали шмели над одичавшем боярышником...
Зачем она украла у него все это?
В Сочи играли в кегли, в городки, снова в кегли. За Иосифом теперь постоянно ходил человек в радионаушниках, а в зарослях там и сям белели гимнастёрки сотрудников охраны. Она стеснялась купаться в их почти явном присутствии, попытки уйти вдоль берега подальше, вежливо пресекались Николаем Сидоровичем (впрочем, ставшим почему-то Николаем Сергеевичем) Власиком.
Она растолстела, чувствовала себя неловкой и неуклюжей. Пожаловалась Иосифу, что это не отдых, а мука, зачем столько соглядатаев.
– Мне не мешает, я их не замечаю.
– А мне мешают.
– Ты заметила, что любой ответ мне ты начинаешь с "а", скажи, наконец, "бе". Покорнейше прошу выполнять правила. Власик устал за тобой гоняться.
– Какие правила? Это правила зоопарка, а я... я не желаю жить в зоопарке.
– Ты решила испохабить отпуск, я тебе этого не позволяю.
– Позволишь, не позволишь, даже разрешения пригласить родителей я должна испрашивать у тебя.
– Это нормально.
– Нет, это ненормально. Совет - да, нормально, а я, - снова запнулась, - я прошу именно разрешения. Но ведь мне уже не шестнадцать лет, и даже мой отец...