Единственная
Шрифт:
— Слышишь меня, Олечка? Я тебя не слышу, но если ты меня слышишь, то прошу тебя, меняй носки, не ходи с мокрыми ногами! Слышишь?! И приезжай домой, слышишь?
Ой, я совсем оглохла. Спорю, бабушку было бы здесь слыхать и без телефона. Хотела я ей это сказать, но она мне слова вставить не давала и, конечно, была уверена, что я ее не слушаю, если ни одного слова не произнесла. Прелесть моя бабушка, правда?
— Пока, бабушка! — гаркнула я что было мочи, чтобы перекричать ее. — Приеду!
Когда я вернулась в столовую, все засмеялись — видно,
Вечером я играла с хозяйской дочкой Милушкой. Но что она в сравнении с Сонечкой! Ей пять лет, и сказки ее уже не интересуют. Вообще, мне не нравилось рассказывать ей сказки, потому что она больше всего смеется тогда, когда Сонечка порой даже плакала: когда волк съел бабушку или баба-яга заперла Иванушку в хлев и щупала его пальчик, достаточно ли он потолстел. Странный ребенок. А как она рассердилась, когда волк не смог найти козленка, спрятавшегося в часах!
— Такой дулак глупый, я бы ему показала. Почему меня не позвал?
— А знаешь почему? Потому что он тебя боялся! Ведь ты хуже волка.
Господи, девчушка так и залилась смехом! Держу пари, волк и впрямь бы убежал, увидев, как она несется на лыжах с горы. А если бы она еще прикрикнула на него — упал бы от страху. Маленькая ведьма! Да еще и «р» не выговаривает. Когда у нее ручонки коченеют (она принципиально катается без варежек), она начинает прыгать и кричать: «Бл-бл-бл!» Прямо как чертенок в пекле. И еще я про нее кое-что знаю! Она влюблена в одного мальчика с соседней турбазы. Честно! Как только его завидит, бросается к нему и целует, пока тот не свалится. Ему всего два годика, и как ему удержаться на ногах, когда его так трясут! Милушка, правда, поднимает его, но отряхнуть от снега — куда! Убегает поскорей, чтоб не обвинили, что он из-за нее плачет. Хитрющая!
Теперь мы уходим в спальню в половине девятого, чтобы утром первыми выбраться на солнышко. Меня это вполне устраивает, я только злюсь, что эта пигалица Милушка ложится спать позднее, чем я.
По вечерам мы с Бабулей в кровати еще играем немножко в джокера, но это скучно, потому что она жульничает, а мы не можем даже ругаться при ее родителях. Этим-то она и пользуется! Я и молчу. Ничто не важно под луной, кроме добродетели одной, как говорит наша бабка. Даже в рифму.
Но здорово она по телефону разговаривает!
11
Ехать было скучно, и это мне досадно. Ведь я впервые одна ехала так далеко! А скука была не оттого, что все места были заняты, а потому, что нельзя мне было посматривать по сторонам, а то, чего доброго, еще какой-нибудь «убийца» вообразит, что я хочу его подцепить в мужья или того похуже. И я все время смотрела в окно, а это очень утомительно, когда за окном темно, как в погребе. Хорошо еще, в Жилине вошли две тети,
Поезд запаздывал, в Братиславу мы приехали около полуночи. Родители ждали меня на перроне. Как я обрадовалась, увидев их! Факт! У мамы на голове был платок, обычно она его не носит. Папка был нормальный. Когда мы двинулись, я схватила маму под руку, потому что вещи взял отец.
— Больше всего ненавижу встречи, — сказала я. — А ты, мама?
Факт! Не выношу объятий и поцелуев. Я тогда зверею.
Мама подумала, потом засмеялась.
— Я тоже!
Конечно, это противно каждому нормальному человеку. Я расстегнула пальто. У меня пальто три четверти, да еще с теплой подстежкой.
— Фу! Ну и жарища у вас, — сказала я. — У нас в горах такая холодина! Вы тут не таете в своих шубах?
Все городские модницы ходили страшно закутанные. Только я одна была с открытой головой, и все равно мне было жарко.
— Или у меня температура? — пришло мне в голову. — Говорят, у вас тут грипп?
Тут я спохватилась, что каникулы-то продлили, и прикусила язык. Разговорчики о гриппе могли сыграть против меня…
— Хорошо ли ты ехала, Олик? — поинтересовался папка.
— Хорошо, — сказала я. — С двумя старыми тетками. А, вон они!
Тетки сели, оказывается, в наш трамвай. Папка им поклонился, а мама засмеялась.
— Да им не больше сорока, — шепнула она мне. — Значит, я тоже скоро старуха?
Об этом-то я и не подумала! Вот тупица…
— Ты? — засмеялась я. — Ты что, мама? Ты — и старуха?
Я пошевелила пальцами у лба. Моя мама красивая, и самое красивое у нее — глаза. Они большие и золотистые. И в них что-то мерцает.
— Я рад, что у тебя были хорошие спутницы, — распинался папка. — По крайней мере, разные авантюристы не приставали к тебе с вопросами: «Когда же мы встретимся, барышня?»
— Нет, — отрезала я, — не приставали. Ограничивались пока что взглядами.
Отца-то я срезала, но, между прочим, это была правда. Сидел в купе один пожилой мужчина, все время пялил на меня глаза. Ему могло быть лет двадцать семь — двадцать восемь. Ногти у него были чистые, но все равно вид подозрительный. Он все время поднимал ноги и подтягивал складки на брюках. Да еще пах — только не кремом, а одеколоном. Один раз он вмешался в наш разговор, но я отвернулась к окну, чтобы тетки не думали, что я такая, с которой каждый может себе все разрешить.
Мы вышли из трамвая, и папка стал разглядывать меня под фонарем.
— Как ты ходишь? — сказал он. — У тебя ноги болят?
— А что? Ничего у меня не болит.
— Тогда почему ты боишься наступить? Прямо видно, как ты переносишь вес с одной ноги на другую. Может, гвоздь у тебя в ботинке?
Господи, чего только не выдумает!
— А плечи выдвигаешь вперед, словно у тебя сломана ключица. Слушай, ты об дерево там не треснулась? Ведь ты не ходишь, а вся извиваешься, будто у тебя ни одной косточки целой!