Единственная
Шрифт:
— Хорошо воспитанный, — таял отец, — знает, что полагается проводить девочку домой. И не удирает, как дикарь, при виде отца. Очень он мне понравился!
Конечно!
— Хоть кому-то понравился, — сказала я. — А для меня такие подлизы не существуют, хотя бы они тебе и во сто раз больше нравились!
Родители явно меня не понимали, но это меня не удивило. Они меня давно не понимают. Еще мама куда ни шло, да и ей по душе только такие мальчишки, которые ведут себя точно по правилам этикета.
Раздевшись, я включила радио. Я и знать не знала, что поздно вечером передают такие ритмы — блеск!
10
О! О! О! Не успели мы сесть в поезд, как один господин пригласил меня к нему в купе! Господин был, правда, не бог весь какой, но лет девятнадцать ему наверняка исполнилось. Ха, если б с нами был отец, уж он бы порезвился! Тетя Маша смеялась, и я, естественно, уступила ей место рядом с «господином». Тот стал укладывать на полки наши рюкзаки, потому что думал, что тетя Маша — моя мама, и мы одни, и нам нужна помощь. Когда же ввалились дядя Томаш с Бабулей, наш кавалер сник, как проколотый воздушный шар, и выкатился в коридор курить. Мы хохотали и, воспользовавшись случаем, совсем вытеснили его с места. Он появился в купе, только когда поезд остановился в Жилине, взял чемодан и вышел. На меня и не взглянул больше. Тетя Маша смеялась:
— Если бы не Ольга, мы бы до сих пор стояли в коридоре. А еще говорят, что это мы должны о ней заботиться!
Факт. То же самое было и на турбазе. Тетя Маша потеряла тросик крепления, а у заведующего запасного не оказалось. Тогда пошла к нему я, и для меня тросик нашелся! Правда, не у заведующего, а у одного студента из тех, которые тут на лыжных курсах. Он хотел сам приделать мне тросик, но тетя Маша уже выехала, подвязав крепление веревкой, и все обнаружилось. К счастью, этот студент был не такой, как «господин» в поезде, он не обиделся, а пошел со мною к подъемнику. Снял лыжу с ноги тети Маши и прикрепил тросик. Когда он ушел, мы чуть не лопнули со смеху.
Стали мы ждать подъемник, и тут я подружилась со студенткой Зузкой. С ней в паре мы и сели на сиденье подъемника. До полпути все шло хорошо, а потом фуникулер вдруг остановился, и все сиденья от толчка раскачались. Мы очень испугались, потому что до земли было далеко. Но когда мы увидели, что на канате висят другие люди, вернее студенты, то расхохотались. А они только того и ждали. Посыпались такие шутки и советы, что мы совсем забыли о морозе. От одеял мы, конечно, отказались: маленькие, что ли? Я даже шапку сняла, так мне было жарко. Ветер чудесно обдувал мне косу.
— Эгей! — крикнул нам ближайший сосед. — Пора завтракать! Ловите конфету, девчата!
Зузка протянула руку, но сосед ничего не бросил.
— Это не тебе, Зуза! — закричал он. — Это для смуглой феи, что рядом с тобой!
Что они себе только не позволяли — ведь вокруг нас не было ничего, только грозные горы, хмурое, почти черное небо да деревья, совсем белые, засыпанные снегом. Как мрачная гравюра… Я смеялась, хотела уже было протянуть руку, но заметила, что Зузка сердится. Я пальцем не шевельнула, конфетка пролетела мимо. Шлепнулась на ветку заснеженной елочки.
— Ничего, бамбина! — крикнул сосед. — Лови другую! Протяни же лапку, ну!
Мимо мелькнула конфета в красной обертке, щелкнула по мачте ниже нас и исчезла в сугробе. Зузка постукивала ногой по решетчатой подножке так, что сиденье содрогалось.
— Ох, какая ты неловкая! — кричал парень. — Так ведь умрешь с голоду, и никакая горная служба тебе не поможет! Последняя попытка на мысе Канаверал! Лови!
Я перестала обращать внимание на парней, хотя они вовсе не казались мне ужасными. Но вот голубая конфета полетела прямо в меня, я поймала ее и скорее подала Зузе, чтоб не сердилась. А она отвернулась, конфету не взяла. Я просто не знала, что делать.
— Дураки какие-то ваши ребята, — сказала я.
— Не всегда, — отрезала она.
И меня словно холодом обдало, даже под лыжными брюками по ногам пробежали мурашки. Даже вздрогнула от страха.
— Они прекрасно знают, что с кем можно, — окончательно добила меня эта противная, злая девушка.
Если бы мы не висели так высоко, я бы соскочила с сиденья и ушла бы к тете Маше или домой к маме.
Я съежилась — холод делался невыносимым. Пальцы в варежках наверняка побелели, а зубы я стиснула изо всех сил, чтоб не стучали. Уставилась я на свои лыжные ботинки, и если б мне не были так знакомы эти красные шнурки, ни за что бы не поверила, что это мои собственные ноги — такими далекими они мне казались. Словно в неверном тумане.
Был бы тут папка — добрался бы до меня хоть по этой заиндевевшей мачте, закутал бы меня в одеяло… Люди бы смеялись, а мне было бы все равно. Только бы он был тут!
— Да ты не замерзла ли, девочка? — опять окликнул меня сосед. — Пошевелись хотя бы, покажи, что ты жива!
Но я не шевельнулась. Я боялась Зузы. Я совсем помертвела от холода и все не могла забыть о моей соседке.
— Был бы на тебе такой слой сала, как на Зузке, мы бы за тебя не беспокоились, — не унимались озорники, и я дрожала, что Зуза сейчас возьмет да и сбросит меня прямо на макушки деревьев.
С Хопка налетел страшный ветер, бросил мне на ноги колючую снежную крупку. Я видела, как на моей оранжевой куртке белеет растрепанная черная коса. С трудом я пошевельнулась, вытащила из кармана шапку и натянула ее на голову. Мороз пробрал до костей… Тут в мачте что-то щелкнуло, сиденье дернулось, и фуникулер наконец-то заработал.
На Луковой я сошла. Мне в голову не пришло спускаться на лыжах. Тетя Маша так и не попала на подъемник, а одной спускаться она мне запретила, потому что я вовсе не мирового класса лыжница. Теперь уж тетя вряд ли поднимется. Я решила не ждать ее. Купила билет, перенесла лыжи через машинное отделение и отправилась обратно. Вниз. Наконец-то избавилась от Зузы — она побежала к парням. Когда подъемник тронулся, я услышала — парни меня жалеют, а Зуза отвратительно смеется.