Ее Высочество
Шрифт:
Или ДНК, поговорил про себя, Рундельштотт сам одел мне цепочку, амулет сунул мне под рубашку.
– Рубашка у тебя тоже чародейская, – заметил он, – но покрой более изящный, так в Нижних Долинах не шьют.
Я отмахнулся с беспечностью.
– Мода быстро меняется, мастер. В Нижних Долинах не всегда шили одинаково.
Понсоменер с его великолепным чутьем обычно держится впереди, но я, выждав, когда Фицрой сцепился с Рундельштоттом в каком-то споре насчет сокровищ древних королей, быстро догнал
– Понс, нас двое, я не проболтаюсь. Ты сам догадываешься, что со мной все не так, как говорю, верно?
Он кивнул, голос прозвучал спокойно и даже равнодушно:
– Да, я заметил сразу.
– Хорошо, – сказал я. – Потому, как странность странности, мы можем быть друг с другом чуть откровеннее, чем с другими. Скажи, ты человек?
Он посмотрел на меня рыбьими глазами.
– Человек.
– Тогда почему, – сказал я, – умеешь больше других? Как у тебя это, а?
Он пожал плечами.
– Не знаю. Просто получается. Наверное, просто больше работаю. Втянулся. Обучился.
– Так-так, – сказал я. – Давай вспомни, когда ты заметил, что умеешь больше других?
Он снова пожал плечами.
– Не помню. Очень давно.
– Как давно?
Он повторил равнодушно:
– Давно. Даже не помню.
– Это было пять лет? – спросил я. – Десять?.. Тридцать?.. Сто?..
Его лицо ничего не выражало, но я что-то уловил или почуял, сказал с нажимом:
– Сто лет?.. Или тысячу?
Он ответил мирно:
– Да какая разница… Может быть, и тысячу… Я ж неграмотный, не научился читать-писать. Жил в деревне… а там какая разница, сколько лет прошло?
Я чувствовал, как сердце начинает колотиться чаще и чаще, а в груди недостает воздуха, но пересилил себя и сказал как можно спокойнее:
– Ну вот, теперь понятнее, почему умеешь больше других. И даже почему сильнее… Это ж столько лет работать, да у тебя и кости крепче, и жилы толще!.. Наверное, попал как-то под свет трех лун?.. Да ладно, не молчи, я сам попался, но как-то выжил, да еще и обрел вот чуточку от мага… Ненадолго, правда, но все-таки, я ж не маг, и то здорово, что мне перепало.
Он, судя по его менее чем обычно вялому виду, заинтересовался, в глазах заблистали огоньки.
– Глерд, вам будет интереснее, чем мне.
– Почему?
Он сказал тихонько:
– Когда человек попадает вот так, как мы, то либо умирает, таких большинство, либо… останавливается.
Я спросил настороженно:
– Это как?
– Останавливается, – ответил он, явно стараясь отыскать слова поточнее, но не нашел, повторил: – Останавливается… таким, какой есть. Не стареет, но и… остается таким же!
– Не умнеет? – спросил я. – Не усваивает новых знаний?.. Так вот почему даже грамоте не обучился? Но все равно тело стало крепче, навыки в работе отточились… Из лука стрелять умел?
– С детства, – подтвердил он.
– Значит, – сказал я, – новому учиться нельзя, что-то блокирует, а вот
Он снял с плеча лук, взгляд стал задумчивым и отрешенным, пальцы медленно потянули из колчана стрелу.
– Надо проверить, – произнес он. – Новое всегда бьет немного не так. Привыкнуть надо.
Я понаблюдал, как он на скаку целится и стреляет, выбирая цели далеко впереди, и каждый раз движения все короче, а тетиву спускает быстрее. Через полчаса руки словно превратились в вихрь, настолько быстро выхватывал стрелу, накладывал на дугу лука, и тут же она исчезала.
Стрелы оказывались торчащими в стволах деревьев вдоль тропы, он почти не останавливался, резко выдергивал на ходу, интуитивно определив, что такие штуки так просто не сломать.
– Далеко бьет, – обронил он, перехватив мой взгляд. – И стрелы… как железные, только не гнутся и не ломаются.
– Эти береги, – сказал я. – Когда нужно будет стрелять, а я окажусь рядом, лучше я буду подавать, понял? Такие же, но другие.
Он кивнул, лицо неподвижное, в самом ли деле понял, не знаю, но если буду вынимать стрелы из воздуха и подавать ему, вряд ли изумится, слишком долго жил, удивляться почти разучился.
Фицрой все еще упражняется с новым мечом, привыкая к удлиненному лезвию.
Я посмотрел, придержал коня, давая догнать себя Рундельштотту. Он единственный, кто не экспериментировал даже с посохом, не до того, как я понимаю, давно не сидел в седле, и не важно, каким был лихим скакуном или скакальщиком в молодости…
– Привал? – спросил я с сочувствием.
Он ответил после паузы:
– Рано… Надо втягиваться. Завтра все тело будет просить пощады… Но разве нас жизнь щадит?
Впереди раздался довольный вопль Фицроя, это Понсоменер в рамках испытания нового оружия подстрелил оленя на таком расстоянии, что раньше стрела не долетела бы вовсе, а сейчас олень, проткнутый почти насквозь, грохнулся на бегу, подергал ногами и затих.
Добыча молодая и сочная, даже я оценил. Фицрой заорал, соскочил с зажатым в руке ножом на землю, надо добить, содрать шкуру, освежевать…
Рундельштотт прикрикнул:
– Никакого привала!
Фицрой, ворча, поднял тяжелую тушу и взвалил на запасного коня, привязал и пустился за нами вдогонку, а потом через каждые пять минут громко живописал, какое будет вкуснейшее мясо, если с вон теми ароматными листьями, а если добавить ягод с вон того куста, так и пальцы пообкусываем…
Рундельштотт, как мне показалось, нарочито тянул с привалом, чтобы Фицрой да и все мы в следующий раз думали, зато остановил коня у ручья с чистейшей водой, бегущей из-под гигантских корней исполинского дуба, что значит, только что из-под земли, прогреться еще не успела.