Шрифт:
Глава 1. Сказочка
Выйдя из здания института, Павел остановился, подняв воротник не по погоде легкой куртки. Передернул плечами. Это был промозглый вечер середины марта, на улице уже совершенно стемнело и только тускло, как-то утомленно, горели фонари. С неба заморосил мелкий, противный дождик, еще помнящий холод зимних снегопадов, от чего воздух превратился в мутную, ледяную дымку. Ветра не было, и голые кроны деревьев уродливо вонзались в низкие проржавевшие с зимы облака.
Зазвонил телефон.
— Буду через час, — сказал Павел в трубку и тут же ее отключился. Экономия — мать достатка.
Охлопав себя по карманам, аспирант достал простой стальной портсигар, долго искал в одежде зажигалку.
Дверь за его спиной отворилась, и на крыльцо вышел знакомый программист Николай, вечно раздраженный, вечно с красными глазами.
— Ну и погода нынче, — проворчал он, выдергивая из рук Павла сигарету, которую тот достал. — И день с самого утра у меня не задался…
Как обычно, — усмехнулся про себя Павел.
— Тащил лестницу, — закурив, принялся рассказывать Коля, — хотел провода переключить в холле. Задел плафон (и что за тупица придумал повесить там лампы на проводах, вместо панелей дневного света!). Разбилось, как рухнет на меня сверху! Всю голову осколками посекло, чуть не убило вовсе. Я стою, ржу, а у меня по лицу кровь течет. А тут девчонка какая-то дура подвернулась, испугалась и как завизжит!
— Ну и успокоил бы ее, — скривился Павел. — Девчонки любят браваду…
— Думаешь, это все? — фыркнул Коля. — Представляешь, мой придурок Сашка — из студентов ведь подмогу набираем из-за недостатка финансирования — не тот сервер перезагрузил. У людей недельные расчеты по моделям обнулились, мне выговор, а ему что? Неуд?
Коля раздраженно затянулся так, что уголек мигом добежал до фильтра.
— А сам ты что такой замученный, весь день чашку Петри пытал?
— Смешно, — равнодушно отозвался Павел. — В электронный микроскоп нагляделся, хромосомы считал.
— Тебе, может, программку какую написать? — великодушно предложил программист.
— Лучше робота для меня собери, пусть препараты изучает, а я лавры буду пожинать. Знаешь, когда произношу эту фразу, представляется мне овца, медленно жующая ветку лаврового дерева. Работаешь, работаешь, в лепешку разбиваешься, науку двигаешь, а тебе ветку в зубы и жуй, что дали…
Ладно, пойду я…
— Опять через парк потопаешь? — нахмурился программист.
— Да ладно вам всем трусить-то? Предрассудками земля полнится! Месяц назад якобы бабу ограбили, а вы до сих пор в обход бегаете что ли? Во даете!
— Мало ли что, — пожал плечами Коля. — Береженого Бог бережет. Ну, бывай.
Отшвырнув окурок, рассыпавшийся по асфальту яркими оранжевыми искрами, программист сбежал по ступенькам и быстро пошел к автобусной остановке. Павел еще постоял, докуривая, и сунув руки в карманы, выдыхал уголком рта дым и
На улицах никого не было, все куда-то попрятались, хотя в это время обычно часто встречались группки попивающих пиво студентов. Обычно за кустами на лавочках сидит молодежь, то и дело раздаются взрывы хохота.
Павел прошел через ворота парка и остановился, прислушиваясь. Ничего. Ему вдруг показалось, что Москва разом вымерла, но нет. Тявкает где-то в отдалении собачонка, слышны повизгивания далекой сигнализации.
Морось как-то сама собой закончилась, некоторое время в воздухе висело тревожное ожидание и Павел, часто оглядываясь, почему-то ускорил шаг. Его тень, рожденная редкими фонарями, то удлинялась, то становилась короткой и густой, а то вдруг раздваивалась, и тогда Павел ловил себя на мысли, что думает об этой тени, как о преследователе. Он боится того, что может произойти, но он готов.
— Тьфу ты, — проворчал юноша, — точно перетрудился. Всякая чушь в голову лезет…
Паша остановился, положил на мокрую скамейку полиэтиленовый пакет с бумагами и присел. Надо было еще покурить, не стоит заявляться домой таким нервным, что подумает мать?
В виске родилась неожиданная боль, и Павел поднял руку, коснувшись лба. Вспомнились слова отца:
— Инженером надо быть, инженером! Вот работа для настоящего мужчины. А что твоя генетика? Она лишит тебя зрения!
Только головных болей мне и не хватало, — невесело подумал Павел.
Густой сигаретный дым в ночном влажном воздухе казался клубами, поднимающимися с пожарища.
В конце аллеи показалась одинокая сгорбленная фигура. Она едва ковыляла, опираясь на палку и таща авоську, так что Павел хорошо успел разглядеть приближающееся чудовище. Старушке было уже лет сто, наверное, годы согнули ее пополам и взгромоздились на спине уродливым горбом. Как боги Олимпа, годы правили каждым ее движением. На карге было шерстяное, потрепанное пальтишко и огромные, пятидесятого размера галоши, которые были ей безнадежно велики. От того старуха шла очень медленно, шаркая, чтобы не потерять безразмерную обувь.
Доковыляв до скамейки, где сидел Павел, бабулька остановилась, потопталась на месте и вдруг прошамкала беззубым ртом:
— Подай нищенке, сынок.
При этом старуха так и не взглянула на юношу, продолжая вглядываться в зеркальные лужи под ногами.
— Ты иди, старая, — сказал грубовато Павел. — Нет у меня ничего для тебя.
— Поди, в церковь даже не ходишь, — проворчала карга, махнув перед лицом Павла тяжелой авоськой. — Накажет тебя Бог, накажет. Отымет все, даст другое! Как у меня. А я знаешь как сладкое люблю? Страсть просто! Девкой была, так сдобу любила. И булки и пряники! И пирожки с джемом…