Эхо Непрядвы
Шрифт:
У коновязей обширного Свиблова двора не было свободных мест, лошадей привязывали к кольям, тут же вбитым в землю. Держась десятками, воины толпились у частокола, сидели на траве.
– За подворье ни шагу! – приказал Олекса подбежавшим десятским. – Коней не расседлывать. – Увидел за спинами конников монастырского служку. – Где твое воинство, святой отец?
– Да в амбарах спит.
– Много собрал?
– Всех-то с бабами сотня будет. Арина девиц привела – то мне большое облегчение с мальцами.
– Сухари, солонину привезли?
– Привезли. На первое время хватит.
– Поднимай. Снедь раздай поровну в узлы, а
Анюта, державшая коней в поводу, поспешила к мужу. Подол опустел: весь город схлынул к фроловской стороне. Поскакали вверх улицами, миновали обезлюдевшие дворы князей, послышался ропот толпы у ворот. На стене, среди кольчуг и тигиляев, пестрели одежды женщин. Свернув с улицы, Олекса остановился возле низких деревянных житниц, где поселились ополченцы из посада, не сходя с седла, стукнул кулаком в одну из дверей. Она отворилась со скрипом, выглянула женщина в черном повойнике, с заплаканными глазами.
– Вавила дома?
– Нет, боярин. С зарей поднялся, ушел в стрельну.
– Ты, хозяйка, живо бери мальцов и – бегом на подол, к Тайницкой башне. Скажешь там: я прислал.
Олекса толкнулся еще в несколько дверей и всем, кого застал, повторил тот же приказ. На подворье князя Владимира он дождался, пока выйдет жена Адама с сыновьями, взял на седло младшего. Женщина заколебалась:
– Адам не велел никуда ходить.
– Пока князь правит посольство, воеводой оставлен я, и мои приказы не обсуждают. Ступай за нами, Устинья.
Мальчишка сидел впереди воина, восторженно крутил головой, ища глазами сверстников. Женщина шла у стремени, держа за руки старших, тревожно взглядывала на всадника.
– Куда ты уводишь нас, Олекса Дмитрич? Адам же не велел…
– Я велю. Мне помощницы нужны, Устинья. Не все Адам – и ты порадей за наше дело. Муж вернется – дома будете.
Дорогой нагнали жену Вавилы. Она несла на руках спящего ребенка, девочка цеплялась за ее подол. Олекса знал, что старший сынишка Вавилы скончался от раны.
Перед Тайницкой уже собралась большая толпа детей и женщин. Монашек что-то объяснял недоумевающим стражникам. Дети жались к матерям, сирот поделили девицы из княжеского терема. Олекса отыскал взглядом вчерашних спутников по подземелью, которых приставил в помощь монашку с утра, подозвал, и лишь теперь они узнали, какая тяжкая и святая доля им выпала. Если до ночи сам он или кто-то другой не выведет их из подземелья, один из троих должен провести разведку через потайной выход за городом. В случае худшего самим думать, как быть: либо пожить в убежище, пока есть корм, либо сразу уводить женщин с детьми в сторону Волока-Ламского. Олекса советовал выбрать первое, уверенный в том, что хан в любом случае не задержится под стенами Кремля больше недели – Орда должна двигаться.
Стражники с удивлением наблюдали, как вереница детей и женщин потянулась в башенный подвал, к тайнику. Озаренные факелами подземные своды наполнились шелестом детских шагов, восклицаниями и восторженным шепотом. Для маленьких москвитян это путешествие начиналось как чудесная сказка, но Олекса знал: их восторги будут недолгими. То, что предстояло взрослым, уходящим под землю, он представлял себе с трудом. Чтобы одолеть сильного врага, должны совершить свой подвиг и полководец, и ратник, и мать его, и жена. Чей выше, никто не знает. Он отправил двух воинов с монашком разделить
На верхнем ярусе башни старшина гончаров спросил его:
– Думаешь, спрятал цыплят от коршуна? Да ворвись татарва в детинец, она тут все щели обшарит.
– Ты, Устин, стоишь на самой безопасной стороне, – ответил Олекса. – Случись беда, ты должен меня пережить. Так вот слушай, где укрыты мои цыплята…
Протяжно, со сдержанной печалью зазвонили соборные колокола: княжеское посольство покидало Кремль. Олекса вдруг подумал, что его конники стоят слишком далеко от самых опасных теперь ворот. Но приказ князя строг, как его нарушить? В конце концов, он сделал, что мог: посадил дозорного на колокольню Архангельского собора – в случае угрозы тот сразу даст сигнал.
Олекса еще не достиг тех лет, когда многократный горький опыт настойчиво твердит человеку: если у тебя явились сомнения, если тебя посетила тревожная догадка, если заговорило в тебе чувство опасности – не отмахивайся от них: беда стоит рядом.
XI
Появлению Вавилы в башне обрадовались и пушкари, и воротники, и сын боярский Тимофей, поставленный на место Олексы. Горю его сочувствовали молча, стараясь предупредить всякое желание.
Вместе с солнцем перед стеной появились степняки. Конные лавы строились глубокими рядами от Неглинки до сгоревшей церкви Николы Мокрого над рекой Москвой. Встревоженные ратники толпились у бойниц, наблюдая, как две конные колонны – по три в ряд – приблизились к краю рва против Фроловских ворот, заставив пушкарей схватиться за дымящие витии, а стрелков – за саадаки, но в приближении врагов не ощущалось угрозы: они хранили безмолвие, не обнажали оружия, даже не смотрели на стену. Оба строенных ряда развернулись лицом друг к другу, образовав широкий живой коридор от рва до белой вежи великого хана, над которой по-прежнему торчало мирное знамя с золотым полумесяцем на пике древка. На всадниках были халаты зеленого, синего, желтого, алого цвета – по сотням. Под халатами угадывались брони, на головах – пернатые мисюрки и шишаки с кольчатыми сетками и козырьками до плеч.
Вавила едва сдерживал желание ткнуть горящим фитилем в затравочное отверстие пушки, наведенной на вражеские ряды, хотя понимал: это хан выслал почетную стражу для встречи Остея с московским посольством. Стражи было многовато.
Посольство двинулось с Соборной площади, народ хлынул к воротам, а потом – и на стены по приставным лестницам. Тимофей побегал, пошумел да и махнул рукой «Пусть глядят, чужих глаз не жалко!» За Остеем, одетым в простое светлое корзно с горностаевой приволокой, рослые дружинники несли подарки для хана – дорогие чаши, чеканенные знаменитыми мастерами золотых дел Макаром и Шишкой, связки соболей, двух кречетов в серебряных клетках. Чинно шагали бояре в собольих пышных шубах и бобровых шапках. Архимандритов и игумена сопровождали монахи с иконами, четверо несли шкатулки из кипариса и гладкой карельской березы с церковной казной. Пятеро выборных, одетых в суконные кафтаны, замыкали шествие.