Эхо Непрядвы
Шрифт:
Длинный Беско, указывая на бояр и не стесняясь присутствием Тимофея, ругался:
– От дурачье непролазное! К ворогу идут о мире просить, а вырядились, будто на рождество. Как бы с них там шубы не посдирали со шкурами да не потребовали от нас для кажного мурзы по собольей дохе?
Сын боярский только зыркнул на парня – чей-то начальственный голос уже требовал открывать ворота, и Тимофей поспешил вниз Гришка Бычара с тремя дюжими подсобниками налег на рукояти ворота. Видно, удары тарана все же сказались: железный клин пошел в смазанных салом пазах туго, со скрежетом и писком. На помощь подбежали ополченцы, носатый суетился, покрикивал:
– Разом, молодцы! Разом!
Воротники,
Железный затвор Фроловской башни поднимался вверх, и в случае опасности стоило перерубить натяжные ремни, чтобы гигантский железный клин, подвешенный на цепях, обрушился вниз под собственной тяжестью и запер детинец. И сейчас старший стражник стоял наготове с отточенной секирой в руках – на тот случай, если бы наверху заметили опасность и подали сигнал. Башня уже зияла сквозным жерлом отворенного хода, и после четырех дней осады непривычным, страшноватым был ее новый вид. Может быть, еще потому, что в открытые ворота не виделось знакомых посадских строений, лишь из загроможденного рва торчало обгорелое бревно тарана, а дальше – сплошные ряды чужого войска на черноватой пустыне пепелища.
– Крепи ворота!
Носатый, придерживая сползающую шапку, вертелся под ногами.
– Пазы-то, Гриша, почистить бы? Не ровен час – сядут у нас ворота, а, Гриша?
– Не мельтеши, суета, – добродушно ворчал воротник. – Вот пройдет посольство – почистим, поправим.
– Да я сам, Гриша, уж ты дозволь, Гришенька? – Глаза-мыши преданно смотрели в лицо Бычары.
– Ну, че ты подлиза такой, Червец, ровно сучонка? – Стражники успели дать носатому свое прозвище. – Подавалой, што ль, прежде служил?
– Всяко доводилось, Гришенька, всяко доводилось служить.
Бычара плюнул. Видел бы он, с какой злобой уставились в спину ему глаза-мыши, когда выходил из башни!
Между тем ополченцы работали во рву, разбрасывая головешки, укладывая приготовленные брусья и плахи. Подъемные мосты были на всякий случай уничтожены еще в начале осады, но послам долго ждать не пришлось. Морозов сам опробовал настил, стал в проеме башни, перекрестился:
– С богом, княже.
Московские послы покинули спасительные стены и двинулись во вражеский стан, монахи протяжно запели молитву. Оставшиеся снаружи ополченцы опускались на колени, истово крестились и кланялись священным иконам. Целая толпа жителей города выплеснулась из ворот вслед за посольской процессией, растеклась по краю рва. Как и во все последние дни, утро занялось тихое; солнце, притушенное разлитой в небе копотью пожаров и ордынских костров, светило по-зимнему тускло. Было не по-августовски прохладно, казалось, природа напоминала о подступившей осени и грядущей зиме, торопила людей на нивы, пажити и лесосеки, на грибные и ягодные поляны, чтобы не упустили золотого времени. Сдержанность степняков, строгий порядок в их войске и почетный коридор из нарядных нукеров для московских послов как будто сулили исполнение чаяний осажденных, уже затосковавших по просторному миру. Человек готов дни и ночи напролет гнуться над работой в своем доме или мастерской, не замечая стен, когда знает, что во всякую минуту может покинуть их. Но если его в эти стены загнали силой, они и за час могут стать ненавистными, и нет у него желания большего, чем вырваться из них.
Между
– Иван Семеныч, однако, дали мы маху – не потребовали от хана заложников. Теперь как бы самим в заложниках не очутиться?
– Ему откуп нужон, а не наши головы.
– Ты, однако, пошли назад кого-нибудь из выборных. Пусть там затворят ворота и до нашего возвращения не открывают.
Боярин недовольно насупился, но все же послушно приотстал, передал распоряжение князя Адаму, и тот, не мешкая, повернул назад. Но не сделал суконник и трех шагов – перед ним скрестились копья нукеров.
– Иди туда, – приказал по-русски угрюмый наян, указывая рукой в сторону белой вежи.
– Да я ж ворочусь, мне б только распорядиться о почетной встрече для вашего хана.
Наян снова повелительно указал на белую юрту. Копья уперлись Адаму в грудь, пришлось повиноваться.
Навстречу посольству выехал тысячник Карача. Щеря белые зубы в волчьей улыбке, отрывисто заговорил с князем.
– Хвалит тебя за послушание, – перевел понимавший по-татарски Морозов. – Говорит, будь и дальше покорным – хан не оставит тебя своей милостью.
– Што остается пленнику, кроме покорства? – обронил Остей. – Скажи ему: я благодарю за почетную встречу.
Карача ехал рядом с князем до самой ставки хана. Здесь поджидал Шихомат, окруженный мурзами и десятком звероглазых нукеров личной ханской стражи. Он властно протянул руку:
– Отдай мне твой меч.
Остей скинул наплечный ремень, протянул мурзе свой тяжелый прямой меч в окованных серебром ножнах. Другого оружия у него не было.
– Входи, повелитель ждет.
Остей обернулся к своим, Симеон, Яков и Акинф одновременно благословили его, он улыбнулся свите и решительно вошел под откинутый стражником полог ханского шатра. В проходе было темно, отстраняя второй полог, Остей споткнулся о деревянный порожек, как будто нарочно поднятый, вступил в сумрачную юрту и услышал позади злое шипение. Когда обернулся, его поразила ярость на изменившемся лице ханского шурина.
– Ты вошел сюда с недобрым умыслом! – зловещим голосом произнес Шихомат. – Порог выдал твои коварные мысли.
Остей, не понимая, что же произошло, растерянно огляделся. За остывшим кострищем никого не было, только на желтой атласной подушке тускло поблескивала серебряная шпора.
– На колени! – рявкнул Шихомат, раздувая шею, как разозленная кобра. – Кайся, собака!
С боков, из-за легких занавесей, выступило двое могучих нукеров с обнаженными мечами, но гордый князь, ничуть не устрашенный, холодно ответил, глядя прямо в бешеные глаза мурзы:
– Мы становимся на колени только перед богом, а я не вижу здесь даже человека.
– Ты видишь шпору великого хана Золотой Орды. Тебе, блудный раб, оказана великая честь – падай лицом на землю, ползи и целуй шпору повелителя, клянись в полном послушании его воле. Иначе твоя голова не стоит пыли на копытах коня.
Понял Остей, чего хотят враги. Они знают о рыцарской гордости, они нарочно метят в эту гордость: сломать его волю, втоптать в грязь честь воина. Жить его оставят лишь червем, извивающимся под ханской ногой, предателем, способным на самое черное дело, которого от него потребуют.