Эхо Непрядвы
Шрифт:
Она согласно кивала всем его словам, глотая слезы.
– Вот еще заботушка нам. Ну как тебя по степи ищут?
Она заревела в голос, Вавила – уже с досадой:
– Да перестань голосить! Кабы слезы помогали, я бы только и ревел. И куда наладилась одинешенька через Дикое Поле да в зиму глядючи? Из какого хотя аила удрала и давно ль?
– Я не с аила. С отряда ханского убегла, когда сеча у них была ночью… Уж с неделю блукаю по степи.
– То-то – «блукаю»! И никого не видала, никто не гнался?
– Не…
– Коли так, еще ладно, – может, не нужна ты им. Сколько ж тебе
– Шашнадцатый минул… А в полону уж с месяц. Татары какие-то нечаянно избегли, деревню пограбили…
– У нее стрела в спине, – заметил Роман. – Ну-ка, ближе…
По счастью, стрела, отброшенная веткой, пробила лишь халат и застряла в нем.
– Не болит, случаем?
– Чуток болит. – Она вцепилась руками в халат, из которого Вавила вытащил стрелу.
– Чего в одежку впилась? Экая стыдливая! Нашла где стыдиться. Сымай халат, рану надобно поглядеть да заклеить. Не то загноится – это похуже стыда.
Платье на ней было из мягкой атласной ткани небесного цвета, только сильно измятое, выпачканное землей и ягодным соком, с изорванным подолом. Роман отвернулся, девушка сжалась, закаменела, Вавила, немало смущенный, с суровым лицом поднял сзади ее сарафан, стараясь не смотреть ниже спины. Ранка-полоска оказалась неглубокой, но еще кровоточила.
– Пошли к костру, там у меня есть снадобье. Да под ноги смотрите – надобен волчий язык аль подорожник. – По пути спросил: – Што ж ты от человека в кусты кинулась?
– От кого ж тут прятаться, коли не от человека?
– Ишь ты какая! А вот кабы тебя застрелили заместо зверя?
– Да все бы лучше, нежель рабыней.
И снова удивился Вавила ее взрослому суждению.
– Што ж, они тя били, насильничали? – спросил Роман. – Вона в шелка одета, хотя и рваные. В бегах небось и порвала.
– А нашто мне шелка ихние? В неволюшке-то? Я домой хочу. Может, мамка с отцом и братовья живы. Они тогда в поле отъезжали. Убиваются, поди, – одна я у них дочка.
– Небось у мамки этак не наряжали.
– Да што ты, дяденька, все про наряды! Кабы тебя так-то из дому уволокли да продали!.. Хан, правда, молоденький был и добрый… Да кто его знает – в первый день добрый, а каков будет во второй? Вот кабы он крещеный да повенчался со мной. А невольница – што? Она – как собака. Нынче приласкал, завтра – за порог выбросил, а то – своим табунщикам на утеху. Наслушалась я от полонянок, пока по чужой земле возили.
Роман и Вавила только переглядывались, слушая ее. У костра девчонка голодными глазами уставилась на котел с остатками осетровой ухи.
– Погодь, сейчас подогреется. Пока твоей болячкой займемся. – Подвинув котел в горячую золу, Вавила достал из походной сумы пузырек с клейкой жидкостью. Ни подорожника, ни волчьего языка им не попалось. Он отодрал от степного дубка кусочек коры, сорвал несколько листиков травы-горцы, приложил к ране, подержал, пока приклеится; чтобы подавить неловкость, заговорил:
– Поди, только ягоду одну и ела в эту неделю?
– Ага…
– Далеко ж ты ушла бы, однако, на одной-то ягоде! Ночами холода скоро начнутся, и чем ближе к нашей стороне, тем сильнее.
– А мне бы лишь до первой нашей деревни,
– Ведаешь ли ты, мастерица, сколь их, верст коломенских, до русских-то деревень!.. Ладно, ушицы попьешь малость и больше не проси. Мы не жадные, но после травы как бы живот у тебя не схватило. Вечером еще дадим с сухариком. Коли добром сойдет, завтра досыта накормим.
– Благодарствую, дяденька.
– Ну вот, приклеилось наше снадобье, заживет – само отстанет. – Он опустил подол сарафана, сам набросил ей на плечи рваный халат. Роман тем временем отвел коней на другую поляну, вернулся, сел рядом. Вавила жалостливо глядел, как их найденыш дрожащей рукой подносит ко рту ложку, глотает с такой поспешностью, словно вот-вот отнимут, спохватясь, мягко сказал:
– Будет, потерпи до вечера.
Она затуманенными глазами смотрела в котел, исходящий ароматами осетрины, пшена и дикого лука, и Вавила отставил его.
– Што это за хан тебя купил?
– Не ведаю, дяденька, – там два хана было. Один старый, грозный, другой молоденький, меня ему и подарили фряги.
– Фряги?
– Ага. Меня в какой-то город везли с другими полонянками, а этот фряг и перекупил дорогой, сказал – в подарок самому хану, вот и нарядили… Старый-то велел меня молодому отдать. А ночью бой у них был страшный, юрты горели, ордынцы ревели и секлись мечами, я и убежала в лютом страхе. Слуга мне кричит, а я бегу… Всю ночь бежала, моченьки уж нет, а ноги будто сами несут и несут. Стало уж развиднеться, чудится – кони сзади топочут. Кинулась в какой-то ложок, там ручей, трава высокая, камыш болотный. Спрятаться бы, а я – к воде, пью и не могу напиться. И тут вижу – большая нора в репейнике, да так ловко скрыта – ее лежа только разглядишь. В нору и забралась. Утро пролежала, топот слышала и голоса. А как встало солнышко, зверь и явился.
– Зверь?
– Ага. Чую – ходит-бродит около норы, ворчит на гостью незваную. Я стала его тихонько уговаривать: не сердись, миленький зверюшка, ненадолго я дом твой заняла. Он и притих, ушел. Днем не утерпела – вылезла, напилась и опять в нору. Как стемнело, отыскала звездочку да и пошла домой…
Вавила горько улыбнулся, спросил:
– Как звали твоего хана, не знаешь?
– Акхозя-хан, он мне сам назвался.
– Да ты не от самого ли Тохтамыша упорхнула, голубка? – изумился Вавила, наслышанный в Тане об ордынских правителях.
– Того не ведаю, дяденька.
Роман встревоженно смотрел на спутника. Вавила сказал:
– Вот што, голубка, – язык не поворачивался назвать ее дочкой после того, как видел обнаженную, – ты ложись под кустом и спи – нам всю ночь ехать.
Едва она отошла, Роман хмуро спросил:
– Правда, што ль, от Тохтамыша сбегла?
– Похоже. Акхозя – его любимый сын, он во всех походах с отцом. Говорят, молод, но отважен.
– Неуж хан этакую страшненькую сынку свому подарил?
– Ты недоумок, что ль? Ну-ка, тебя, здорового мужика, выгони в степь на подножный корм, – чрез неделю на черта похожим станешь. А она еще и ничего, вот как умоется да поспит – увидишь.