Эхо Непрядвы
Шрифт:
– Знамо, рыбалка ты изрядный. Да не забудь о повершной третине.
– Што ты, батюшка, когда мы о том забывали? Рыбка не сеяна, она божья, а бог велит на троих делить. Всякий боярин на реке третник, кто ж того не знает?
– Встаньте, мужики, чего коленки зря морозите? – сдержанно сказал Тупик. Старик снова начал кланяться:
– Уж не погребуй, батюшка родимый, зайди в избенку погреться – гостем дорогим будешь. Тесно, а чисто живем, по-христиански. Старуха нам запечет карасиков в сметане, и медок сыщется, и пиво уж созрело – добрый нынче ячмень уродился. Не погребуй, батюшка.
Тупик оборотился, отыскал за полем, на краю бора, манящий огонь костра, глянул на старосту.
– Василь
– Так и быть, заедем.
Мужики мигом вскочили в сани, молодой стегнул кнутом косматую лошадку, и она пошла ходкой рысью. Удерживая резвого скакуна рядом с санями, Тупик спросил:
– Звать-то как тебя по-христиански?
– Еремкой, батюшка, Еремеем, значитца, нарекли во крещении. А кличут кто Стрехой, кто Хижей – потому долго с семейством маялся по лачугам. Да вот благодарение Фролу – помог домишко поставить, а нынче уж и в силу вошел – сын большой, дочь в третьем годе отдал в хорошие руки, потому как не без приданого выходила. Да две уж невесты, тож сундуки готовы. Беда лишь – мало теперь женихов в наших деревнях…
В растворенных воротах встретила девка в едва накинутой шубе, простоволосая. Рассмотрев вблизи конных, испуганно охнула, бросилась в сени. Мужики выскочили из саней, старший принял повод из рук боярина, повел жеребца к коновязи, крикнул на ходу в открытые сени:
– Хозяйка, встречай гостей дорогих!
Вышла дородная старуха, поклонилась, приглашая в избу, но гости не спешили.
– Вы, хозяева, с угощеньем-то не колготитесь, – сказал Тупик. – У нас тут недалече свое, охотничье, на кострах теперь шкварчит. И коню моему корма не давайте – срок не пришел.
Тупик с удовольствием оглядел широкий двор с конюшней и хлевом для скота, откуда слышалось блеяние овец и похрюкивание борова, запасы дров и сена. Он ожидал увидеть обычное крестьянское жилище – полуземлянку-полуизбу, но дом весь был рубленый, от основания до крыши, понизу утепленный высокой завалинкой. И что уж совсем умилило Тупика, – из глиняной трубы над двухскатной жердяной крышей вился дымок. Топился дом по-белому, в крестьянском быту такое считалось почти роскошью. По здешним землям уже лет пятьдесят не гуляла Орда, но все же не каждый мужик имел такой дом. Как живут в окраинных уделах, Тупику не с чужих слов известно. Мало ордынских пожогов, так сами себя изводят. Идут новгородцы на тверичан или тверичане на новгородцев – рушат не хуже Орды. То же бывает, когда москвитяне с рязанцами и литовцами счеты сводят. А что ушкуйники творят, набегая на города и деревни! Грабят и жгут подчистую, людей до единого побивают либо сводят на продажу басурманам. Иной раз почище разбойников промышляют над мужиком и сами вотчинники, особенно из бояр и князей чужедальних, пришедших в Москву от опалы своих государей. Получит такой в кормление волости – и ну обирать крестьян в две руки! Пусть хоть все разбегутся, по миру пойдут, а ему лишь бы мошну потуже набить да и смыться восвояси, как только пройдет опала. Зачем государь берет таких на службу, зачем кормит? Раз изменивший и другой раз предаст, раз укравший и другой раз сворует. Но у князей и великих бояр свои счеты, свои отношения. Пришлый боярин-грабитель – ладно, доморощенный – хуже. Приметит иной хозяин или тиун его, что мужик зажил справнее – тут же алчностью распаляется: а как бы с того мужика лишку содрать против прежнего оклада? И дерет, покуда не пригнет к самой земле. Работящий смерд и развернулся бы во всю силушку, да боится поднять голову, показать достаток, червяком копошится в курной избенке, пашет на кляче – лишь бы кое-как себя прокормить да подати исправить.
Что уж совсем скверно – боязнь мужика надорваться задаром
Посмотришь вокруг, задумаешься – будто какой-то злобный демон ревниво следит за жизнью русского мужика. Только-только вздохнет он посвободнее, по-человечески начнет устраиваться – так либо войной попалит, либо дураком разорит.
Ох как нужно единство Руси – закрыть дорогу врагам в свои пределы, приструнить грабежников и крамольников. Да временщиков бы повыкорчевать с русской земли – и пришлых, и доморощенных…
От мыслей Тупика отвлекла та же девица. Она появилась на крылечке с глиняной корчагой, в новой синей телогрее, завязанной спереди алыми шнурками, по-прежнему простоволосая; длинная коса уложена короной. Быстро глянув на молодого охотника, прошла к погребу, что посреди двора, откинула творило.
– Не упади, красавица, там зорька не светит.
– А я – сама себе зорька, – смело отозвалась девушка. – Додал бы корчагу.
– Чево мелешь, окаянная, с кем говоришь! – вскинулся Стреха. – Прости, батюшка, прямо сладу нет с имя, кобылицами. И куды бы скорее сосватать?
Тупик засмеялся, взял корчагу, оставленную возле творила, наклонился над зевом погреба, увидел в темноте озорно блеснувшие глаза, потом услышал, как она накладывает в корчагу то ли моченые яблоки, то ли огурцы.
– Кабы не женился, сам бы посватался к твоей дочке.
– Шутник ты, батюшка. Где это видано, штобы бояре на деревенских девках женились?
– Все мы, отец, бояре, кто на коне да с копьем. [12] Дед мой ратаем был, как ты, отец ходил простым кметом [13] в княжеском полку, я вот до сотского дослужился. Как бы воеводой не стать. А женку себе подобрал я на дороге, сироту.
Мужик таращился на господина – не верил.
– Дак я што? Я говорю: рази нашим-то сравниться с белолицыми боярышнями?
12
В ту пору слово «боярин» еще сохраняло и свой изначальный смысл: боец, дружинник.
13
Кмет – воин княжеского полка.
– На земле, отец, и красота вся от земли. Дай-ка деревенской девке малую холю да наряди получше – она и царевну затмит. Ты небось любишь сказки? Пошто, думаешь, в них все Иваны-дураки на царевнах женятся, а вот разумные добрые молодцы – на обиженных сиротах?
Сдвинув шапку, старый крестьянин озадаченно чесал затылок, словно бы с удивлением посмотрел на дочь, когда она с наполненной корчагой, потупясь, быстро прошла в сени. Даже в сумерках было заметно, как алели ее щеки. «Долгонько наполняла корчагу-то», – улыбнувшись, подумал Тупик.
В избе скинули шапки и кафтаны, сразу почувствовали, как дышит теплом от большой каменной печи. Перекрестились на образ богоматери в красном углу, прошли за накрытый льняной скатертью стол. В передней, гостевой, половине избы горело несколько свечей, зажженных по случаю важного гостя, свет их тускло лоснился на бревенчатых стенах, прикопченых смоляным дымом лучины. Не было в избе ни кур, ни ягнят, ни телка с поросятами – и правда, чисто живут. С приходом гостей за перегородкой затихло постукивание прялки. Из сумерек на полатях смотрели любопытные детские глаза.