Эхо Непрядвы
Шрифт:
– У Олексы завоет, ребята!
– Вот это – боярин, не те курицы! И чего упирается?
– Сотским, как есть, останусь с вами, люди московские, а на воеводство хватки нет у меня. Воеводе осадному не рубиться надо, ему думать – как оборужить войско и крепость, устроить, накормить, обогреть тысячи сидельцев, да не одних ратников – и женок, и стариков, и ребят малых тоже. Воевода – всему хозяйству голова. Бояре тут есть, выборные тоже – они помогут ему управляться. Я же готов воинские заботы взять на себя.
– Кого сам-то хочешь?
– Кто люб тебе – укажи!
Отошедшие от испуга люди на помосте, захваченные настроением
– Я одного человека среди вас знаю. Мог бы он, как иные богатенькие, давно уйти из Москвы. Ан нет, даже семьи не отослал – остался судьбу делить со всеми.
– Да кто ж он, назови?
– Вот он, у мово стремени стоит да помалкивает.
– Адам-суконник! – закричал Рублев, наклоняясь, протягивая Адаму руку. Тот попятился в толпу, но ополченцы подхватили его, поставили на помост. Бояре, будто разом прокиснув, откачнулись, сторонясь Адама.
– Адам – воевода! – загремели голоса.
– Пусти! Расступись! Пусти!.. – К помосту пробивался человек в бобровой шапке, вывалянной в глине, с оторванным воротом, с лицом в набухших синяках. Он ловко взлез на доски, стал рядом со смущенным Адамом.
– Эй, да то ж, никак, боярин Томило!
– Томило-Томило, иде тебя давило?
Послышался смех, но тут же смолк – Томила был известным человеком, да и вид его многих смутил.
– Дурачье! – Боярин яростно топнул, затряс воздетыми руками. – Безумцы окаянные, кого слухаете? Нет князей, нет воеводы, лучшие люди съехали – на кого надеетеся? Нашли себе воеводу – суконника! Ха!
Заволновалась толпа, зароптала, помост качнулся.
– Не стращайте! Уж били меня за правду, а я снова скажу. Жалко мне вас, дураков обманутых. Ваши новые пастыри славы себе ищут, места боярского, готовы они вас в жертву принести аки баранов. Говорю вам: без доброго воеводы, без воев умелых нельзя Кремль боронить. Стены его крепки, да нет таких стен, кои удержали бы Орду. Знаете ли вы, сколько надобно стрел, копий, смолы, ядер да тюфяков и пороков, штобы месяц удерживать этакую крепостищу? А сколько всяких иных припасов? Морозов – вор, он не готовил город к осаде, он пожитки свои тайком отправлял. Вам и дня не выстоять на стенах под стрелами Орды. Побьют вас, порежут, а женок ваших и чад полонят. Этого вы хотите? Да уж лучше растащите остатнее и разбегайтеся по лесам, а кто может – ступайте вослед князьям, станьте в войско. Ты же! – Боярин оборотился к Олексе. – Ты, сотский, известный неслух, за то и бит был, и разжалован. Ныне же, ради славы, пустой надеждой прельщаешь народ, толкаешь на погибель – за то не пред земным, но пред небесным судьей ответишь. – Томила пошел на Адама, тряся растрепанной бородкой. – Прочь, сатана! Прочь все вы, смутьяны, тати нечистые – сгиньте с глаз!
Адам боязливо отступал перед рассвирепевшим боярином, но Олекса уже надвинулся конем на помост, ухватил Томилу за отворот кафтана, повернул к себе и ударом железной перчатки сбросил в толпу – только ахнул боярин.
– Ты чего это, Адам? Тебя народ воеводой крикнул, ты же пятишься перед псом побитым, изменником государевым!
– Да… по привычке, Олекса Дмитрич. – Адам покосился в сторону бояр. – Небось не век воеводой-то хожу.
Громко, облегченно засмеялась толпа. Адам огладил пояс, строго покашлял, заговорил:
– Воеводой
– Владей нами, казни и милуй!
– Бронная сотня с тобой, воевода! – Рублев встал рядом с Адамом, и тотчас выборные полезли на помост.
– Кузнецкая с тобой, Адам!
– Оружейная здесь, воевода!
– Гончарная ждет приказаний!
– Бачка-калга, вели кожевникам – башка крутить ворам!
– Так слушай наказ мой, люд московский! Детинец пуст – то дело скверное и опасное: враг у ворот. После веча слободским старшинам Клещу и Рублеву со своими, а также суконной и гончарной сотне войти в Кремль. Воинским начальником крепости назначаю Олексу Дмитрича, он укажет, как расставить людей. Запомните: его власть равна воеводской, он волен в жизни и смерти всякого из вас. Слушаться его беспрекословно.
– Любо, воевода, любо!
– Другим старшинам подойти ко мне после веча. Прибежавшим в Москву мужикам и парням сойтись пополудни здесь, на площади. Дневную стражу в городе на ночь сменят кожевники, а мало их будет, Олекса добавит людей. Так слушайте все, штоб после не сетовать на взыскания. У рогаток стражу держать бессонно, ходить караулами по всем улицам. Без приказа мово либо сотского Олексы ни единого человека ночью не впускать и не выпускать из города. Пьяных шатунов, буянов и прочих охальников нещадно бить палками и, повязав крепко, держать до утра. Утром же судить их принародно. За всякое насилие, грабеж, иную обиду, учиненную жителям, виновных карать смертью на месте.
– Слышим, бачка-калга, – сполним!
– Уж этот сполнит, не сумлевайсь. – В толпе засмеялись, но тут же раздался злой, визгливый крик:
– Пустили волка в овчарню! Он жа – татарин. И кожевники ево, почитай, татарва!
– Молчи, гуляй, тебе ли хаять куликовского ратника?
– Я те покажу гуляя, огрызок собачий! – Послышались удары, толпа заволновалась.
Олекса привстал на стременах, впился взором в кучку мрачноватых людей неподалеку от помоста. Они кого-то затирали, осаживая кулаками. Он заприметил их еще раньше, когда выкрикивали воеводой сына боярского Жирошку, несколько лет назад удаленного от княжеской службы за разбой. Говорили, будто от виселицы спас его родич, заплативший крупную продажу.
– Эй, там, прекратите драку! – зычно крикнул Адам. – Кто смеет охальничать, когда говорит воевода?
– Воевода – без года! – ответил тот же раздраженный голос. – Прежние-то гирями на шее висели, а этот – жерновом норовит. Видали мы этаких гусей напрудских! Бабу свою стращай, а мы и без тебя город устережем, верно, мужики?
– Верно, Бирюк!
– Славно вмазал суконнику, Гришка!
– Воистину – из грязи да в князи! Казнить, вишь, собрался, огрызок собачий. Мы те руки-то повыдергаем!
– Ну, ча стоишь, разинясь? Слезай – Жирошку воеводой выберем!
– Жирошку! Жирошку!..
Толпа роптала словно в оцепенении. Олекса знал силу напористой наглости – кто в обжорном ряду не отступал перед беззастенчивым торгашом-лотошником, всучившим тебе пирог с тухлятиной да и тебя же за то поносящим? А может, Адам перегнул со строгостью в первом наказе? Но ясно другое: либо в эту минуту власть воеводы станет непререкаемой, либо Адам падет и может воцариться власть воровских ватаг, которых немало набилось в посад с уходом князя.