Эхо во тьме
Шрифт:
— Я уже не тот ветреный мальчик, которым был когда-то.
— Тогда и не веди себя так, Марк, — сказала Феба уже тверже. — Думай в первую очередь о ее нуждах, а не о своих.
Марк провел рукой по волосам и разочарованно отвернулся. Он вспомнил, с каким холодным презрением смотрел на него Рашид. Он помнил все, что рассказал ему Александр о тех месяцах, когда Хадасса страдала от ран, виновником которых оба считали именно его. Ни Александр, ни Рашид не сомневались в этом. Кто еще мог навести их на подобные мысли, если не Хадасса?
— Она наверняка считает, что я хотел ее смерти так
— Думаю, что все не так сложно, как тебе кажется. Причина совсем в другом.
— В чем?
— Не знаю, Марк. Я только подумала. — Феба увидела, какие чувства овладели Марком. — Ты помнишь, как Хадасса впервые появилась у нас? Какой она была несчастной, худосочной, с большущими глазами, стрижеными волосами. Ты еще сказал, что она такая страшная, и с тобой согласились Юлия и отец. И я не знала тогда, что в ней было такого, но мне показалось, что она будет прекрасной помощницей для Юлии. Я просто это поняла. Теперь я знаю, что Бог трудится в нашей жизни даже до того, как мы начинаем в Него верить. Он знает планы относительно каждого из нас и в Свое время осуществляет их.
Она подошла к сыну и в знак утешения положила свою ладонь на его руку.
— Я верю, что в ней живет Иисус, Марк. Твой отец поверил в Господа в конце своей жизни. Ты уехал, чтобы проклясть Бога за то, что Он взял ее жизнь, а вернулся, прославляя Его. И Юлия, наша непокорная любимая Юлия, которая до последнего момента упрямилась, теперь пребывает с Господом. Каждый из нас познал Христа, потому что мы увидели Его в жизни Хадассы. Она была для нас Божьим даром.
— Я знаю это, мама. — Даже когда Марк был уверен в том, что ее нет в живых, ему казалось, что Хадасса наполняет сам воздух, которым он дышит. — Я люблю ее, — хрипло произнес он.
— И я тоже. — Феба сжала его руку в своей. — И если мы любим ее, значит, мы будем относиться к ней с той же заботой и чуткостью, с какой она всегда относилась к нам. — Феба замолчала, понимая, что то, что она скажет в следующую минуту, окажется для сына неожиданным. — Я даровала ей свободу.
Марк резко повернулся к ней.
— В письменном виде? — тревожно спросил он.
— Конечно.
Он взглянул на Хадассу и увидел небольшой свиток, упавший на мраморный пол.
— Ты не имела на это права, мама! — сердито произнес он, испытывая необъяснимый страх.
— Ты не хочешь, чтобы она была свободной?
— Не сейчас.
Феба все понимала.
— Да, понимаю. Она не может быть свободной до тех пор, пока не ответит на твои вопросы и не согласится с теми требованиями, которые ты на нее возложишь.
— Ты считаешь, что я такой черствый?
— Временами ты просто бездушный человек, — грустно сказала Феба. — Извини, если это тебя обижает. Я просто сделала то, чего не могла не сделать, Марк.
— Сейчас этот документ стоит не дороже того пергамента, на котором он написан, — сказал Марк тоном, каким он разговаривал с деловыми партнерами при заключении сделок. — Потому что на нем нет моей подписи. Официально Хадасса является моей собственностью, а не твоей.
Феба сама его вырастила, и ее эти слова нисколько не запугали.
— Твой отец предоставил Хадассу мне, а я передала ее Юлии.
— А если она уйдет?
Феба понимающе улыбнулась и нежно прикоснулась ладонью к его щеке.
— У тебя есть ноги, Марк. Ничто не помешает тебе в таком случае пойти вслед за ней.
53
Хадасса проснулась, когда уже светила луна, и обнаружила, что все так же удобно лежит на диване Фебы Валериан. Воздух был уже прохладным, освежающим, а небо при свете ночных звезд было темно-синим. «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь», — прошептала она, глядя вверх. Она подняла свое покрывало и улыбнулась, глядя на красоту всего, что ее окружало. Она увидела, как синева становилась все светлее. Приближался рассвет.
Она встала и воздела руки к Господу, благодаря Его за возрождение жизни Фебы и Юлии. Потом она снова закрыла лицо покрывалом. Тихо проходя через покои, она увидела горящий небольшой медный светильник на столе. Феба спала.
Хадасса вышла из покоев. Пройдя по верхнему коридору, она вошла в покои Юлии. Постели Юлии уже не было, а сама комната была тщательно прибрана. За исключением постели Хадассы, оставшейся у стены, ее немногочисленных вещей, которые она принесла с собой, и столика, на котором стояли таз и кувшин с водой, в комнате было пусто.
Чувствуя непонятное беспокойство, Хадасса сняла свое покрывало и верхнюю одежду. Налив воды в таз, она умылась, затем надела голубую одежду, закрыв лицо покрывалом такого же цвета. Потом она вышла на балкон, чтобы полюбоваться восходом солнца.
«Ты свой труд исполнила», — сказала ей Феба, и Хадасса понимала, что в этом доме ее уже ничто не держит. И сама эта мысль отозвалась в ее сердце болью. Но оставаться здесь было бы худшим вариантом. Гораздо худшим.
«Какая она страшная», — когда-то, давно, еще в саду римской виллы, сказал про нее Марк. Тогда же она впервые увидела Марка. Это были одни из самых первых слов, которые она услышала от него. «Какая она страшная». Если уж он считал ее страшной тогда, то что он подумает о ней сейчас, изуродованной, истерзанной львиными когтями и зубами?
Что подумают другие люди, если увидят ее рядом с Марком Люцианом Валерианом?
Склонив голову, Хадасса почувствовала, какой нелегкий выбор стоит перед ней. Если ее окончательное решение окажется ошибочным, то это приведет к еще большим страданиям. Повернувшись, Хадасса прошла через покои Юлии. Не останавливаясь, она прошла по коридору над перистилем. Потом она спустилась по лестнице к входной двери.
Добираться до Александра было достаточно далеко, но ей нужно было время, чтобы привести свои мысли в порядок и прийти к окончательному решению по поводу своих отношений с Марком. Ее отец часто говорил ей, чтобы она доверяла во всем Господу. Она прилагала все силы к тому, чтобы поступать именно так.