Эхо времен
Шрифт:
Ну, собственно, русские, может быть, так и делали.
Никулин фыркнул, и Виктор не удержался от усмешки. Он придирчиво всмотрелся в небо над головой, сбегал к речке и принёс воду в котелке.
К его возвращению Михаил уже успел развести маленький костерок.
«Почти бездымный, — обратил внимание Гордон. — Интересно, сколько разного хвороста перепробовали эти ребята, пока не нашли, какая из здешних пород дерева даёт меньше всего дыма?»
До тех пор, пока котелок не был водружён на треногу над костром, все молчали. Потом Никулин посмотрел на археолога:
— Есть вопросы?
— Как насчёт отчёта?
Русский вальяжно
— По большому счёту у нас никаких результатов нет. Мы дважды наведывались на нурайлское кладбище, искали вот такие штуки. — Он постучал ногтем по зубам, и Гордон вспомнил об особых имплантатах, которые имелись в зубах у всех русских агентов. — Ничего нет.
Эш невесело кивнул. На самом первом брифинге Зинаида рассказала им об этих имплантатах и упомянула, что даже после кремации имплантаты все равно издают сигнал. Именно так участники предыдущей экспедиции разыскали тело своего товарища-биолога — они постоянно сканировали местность на предмет такого сигнала.
— Дальше, — сказал американец.
— Мы прочёсывали местность кругами, но нам сильно мешали эти треклятые летуны, которых мы заметили в первый день.
Теперь Гордон понял, от кого русские прячутся.
— Летуны, — повторил он.
Русские одновременно кивнули.
— Они заметили нас утром на второй день. Начался дождь, пропали тени. А мы не догадались поглядывать на небо, — объяснил Михаил.
Ушанов добавил по-английски с сильным акцентом:
— Они совсем бесшумные.
— Мы ничего не видели, ничего не слышали. Наверное, они нас разглядели с высоты, а потом опустились пониже. — Никулин продемонстрировал пикирующий полет. — И они что-то выкрикивали.
— Слова, — пояснил Виктор по-русски.
— Мы бросились в самые густые заросли, — продолжал Михаил, — и успели скрыться от них. С тех пор они то и дело кружат над этим районом. Медленно. Хочешь — не хочешь, а приходится предполагать, что они нас ищут. Весь второй день и большую часть третьего мы не высовывались. На четвёртый день мы заметили, что летуны предпочитают сумеречные часы.
Эш кивнул.
— Закат и рассвет. Что ж, в этом есть смысл, верно? Ночью они появляться не могут, если только не имеют на то разрешения от йилайлов, а летать днём, при солнце, слишком жарко.
Никулин небрежно пожал плечами.
— Трудно сказать. По крайней мере, мы теперь работаем днём, а на рассвете и на закате прячемся.
— А потом названиваете Ирине, — сухо добавил Гордон.
Михаил ухмыльнулся.
— Со скуки. Что такого ужасного в одном звонке? Вы-то, как я понимаю, с Сабой каждый вечер переговариваетесь.
— Она изолирована в Доме знаний, — объяснил американец. — Её забрали туда сразу, как только увидели.
И он рассказал русским все, начав со статуи Мариам у входа в башню и закончив тем, кто из членов группы чем на сегодняшний день занимался.
Михаил слушал внимательно. Мало-помалу дерзкая ухмылка сошла с его губ. Наконец он проговорил:
— Значит, многое предстоит выяснить. У вас нет никаких предположений насчёт летунов? Мы догадываемся, что они нас разыскивают, но не понимаем зачем. Может быть, поджаренные русские — их любимая закуска?
— В нурайлских кварталах мне летуны не встречались, — сказал Эш. — Но я в своих передвижениях ограничен. Могу спросить у других. Летуны не пытаются влиться в социум, и для этого может быть целый ряд причин, но пока приходится предположить, что, даже разъяснив для себя эти
Виктор коротко и резко кивнул.
Никулин развёл руками.
— Начальник тут вы.
Гордон, посмотрев на них по очереди, догадался, что между друзьями были споры: Ушанов призывал к осторожности, а Михаил жаждал действий.
— Продолжайте поиски, — сказал археолог. — Где-то должен быть какой-то знак или след. Не поверю, что экспедиция пропала с острова, не оставив никакой подсказки для нас.
— Угу.
Никулин взглянул на котелок. Вода начала закипать, и он, осторожно отсыпав немного коричневого порошка из герметично закрывающегося пакета, бросил его в котелок. Это был не слишком изысканный способ варки кофе, но, как только распространился чудесный аромат, археолог поймал себя на том, что жадно принюхивается.
Все выпили по чашке кофе. Гордон свой выпил до последней капли.
— Спасибо, — сказал он наконец. — Мне это было очень нужно.
— Мы вас проводим обратно, — проговорил Михаил, плавно взмахнув рукой. — Пора приниматься за работу.
Виктор уже успел загасить костёр и вымыть котелок. Поклажа была уложена. Русские могли в любой момент сняться с места и тронуться в путь.
Обратно шли молча. Как только Эш ступил на асфальтированную площадку, где его ждал пустой фургон, разведчики исчезли в джунглях.
Гордон забрался в кабину и нажал кнопку на пульте. Фургон медленно тронулся с места. Долгая дорога не удручала американца, потому что ему много о чем надо было подумать.
Саба спустилась по пандусу к залу переводов. Если она слишком резко поворачивала голову, в висках появлялась слабая пульсирующая боль. Эфиопка постаралась дышать медленнее.
Этим утром все казалось чуть слишком ярким и чуть слишком громким, но при этом ни громких звуков, ни кричащих цветов вокруг не было. Мягкие тапочки музыковеда тихо шаркали по прохладному полу, балахон слегка раскачивался. Как и во все остальные дни, откуда-то лился приглушённый свет, нигде не лежали ни тени, ни яркие полосы — значит, освещение не стало более интенсивным. Однако Сабе казалось, что острота её зрения возросла. Да и не только зрение — все её чувства словно бы обострились. Она шла вперёд, слушая шуршание своего полотняного балахона.
«Это все из-за стресса, — подумала женщина, входя в зал. — Я слишком сильно напряжена — все дело в этом».
Проходя мимо сидевших длинными рядами и погруженных в работу существ, профессор постаралась мысленно расставить приоритеты.
Музыковед считала, что самым главным для неё по-прежнему оставался поиск некоего послания, которое она сама себе отправила из прошлого, — если только существовала возможность его найти. Поиски могли оказаться долгими, отчаянными и бесплодными. На втором месте по важности стояли уроки «науки изгнания», требовавшие мучительного напряжения ума; всего лишь днём раньше Мариам впала в полнейшее отчаяние, когда во время занятий было затронуто глагольное время, о котором участники русской экспедиции и словом не обмолвились. К напряжению на занятиях добавлялись её сомнения в искренности окружавших её существ, поиски истинных мотивов их поведения и попытки понять: чего они на самом деле хотят от неё. Ну и конечно, ещё надо было думать о задании как таковом.