Эхо времен
Шрифт:
Остальная фраза у музыковеда попросту не укладывалась в сознании. Она покачала головой и сказала:
— Я осознаю лишь, что знание неподвластно времени.
— Что такое время? — незамедлительно осведомился учитель.
— Время… — это искусственная мера, которой мы пользуемся для описания течения событий, — ответила Саба, для начала остановив свой выбор на самом простом описании.
— Имеет ли время смысл для тех, кто живёт мгновенно?
Женщина прикусила губу, сдерживая желание ответить: «Вот встретите таких, у них и спрашивайте».
Но
«Нечего удивляться тому, что я учусь так медленно, — мысленно усмехаясь, подумала Саба. — Почему бы им не обучать языку так, как это делается везде — пользуясь типичными диалогами о реальной деятельности типа еды, сна, чтения или работы?»
Профессор снова собрала воедино свои разрозненные мысли и сосредоточилась.
— Я не могу ответить на этот вопрос, — в конце концов ответила она. — Но могу предположить, что не имеет.
Жот с поразительной для рептилии быстротой крутанулся на месте.
— Живущие-за-пределами-времени встречаются с теми-кто-живёт-мгновенно. — Затем он просвистел другую фразу с высокими модуляциями, похожую на первую. — Если существа-во-времени не удовлетворительны к концу-времён, жизнь тех-кто-внутри меняется в-начале-времён. Знание — это… — И он снова просвистел что-то в невероятной системе глагольных времён.
Саба с трудом удерживалась от того, чтобы в отчаянии не обхватить голову руками, а наставник неожиданно развернулся к виригу и рилле и потребовал, чтобы они ответили ему, какова роль знаний, исходя из этих предпосылок.
Ответ риллы понять оказалось почти так же сложно, как и предыдущие высказывания Жота, но все же немногим проще. Из этого ответа женщина уяснила, что цель знаний — предотвращение энтропии.
Услышав этот термин, музыковед сразу вспомнила то занятие, темой которого была энтропия. Так, может быть, какая-то связь все же существует? Ей казалось, что темы для обсуждения берутся «с потолка», что они просто-напросто «обрамляют» уроки языка.
«Ничего случайного тут нет», — подумала женщина, и по её спине пробежал холодок.
Она попыталась вспомнить все темы, обсуждавшиеся на занятиях до её долгого сна. Рост деревьев и посадка новых деревьев. Потом — измерение размеров небесных тел, движущихся в космосе. А до того…
— …танец-над-распадом, — прервал её мысли голос учителя, и снова Сабе стало не по себе.
Тут что-то происходило, она пока не могла понять что, но понимала — это что-то очень важное.
Она всеми силами заставила себя расслабиться, прогнать все посторонние мысли — но Жот, судя по всему, больше ничего говорить не собирался.
Вернувшись к себе в комнату, женщина обнаружила, что монитор включён и выдвинут из ниши в стене, а перед монитором стоит небольшая табуретка.
Профессор
Музыковед вздохнула, встала и легла на кровать.
Время… Нет, хватит уже думать об их времени. Её время. Время перестать разъединять.
Её послание самой себе, Гордон, задание, болезнь, музыка, образ.
Все надо было отбросить, кроме образа.
Образ за-пределами-времени?
«Даже не думай об этом. Сначала надо создать образ».
Саба закрыла глаза и уснула.
Струи дождя пробивали кроны деревьев в джунглях. Ливень так шумел, что не были слышны шаги людей, быстро шедших вперёд. Гордон следовал за Виктором и Михаилом. Чтобы было легче дышать, он раскрыл рот, а голова у него с каждым шагом болела все сильнее.
Хотя двое русских не скрывали того, что симптомы болезни у них те же самые, что и у остальных членов группы, на скорости их ходьбы это, похоже, никак не сказывалось. Не могло ли быть так, что они переносили болезнь в более лёгкой форме из-за того, что не жили в городе? Может быть, жизнь в городе служила отягощающим фактором?
Эш прислушался к хриплому кашлю Ушанова, время от времени звучащему на фоне шума воды, и решил, что пока об интенсивности болезни судить рано.
Вместо этого он постарался не отставать от русских, и чем дальше они шли, тем труднее это становилось.
А потом — как раз тогда, когда археолог подумал о том, что надо попросить русских сделать остановку, Никулин развернулся и сказал:
— Это здесь.
Гордон наклонился, положив ладони на колени, и какое-то время простоял так, тяжело дыша. Он заметил, что разведчики тоже дышат ртом. Виктор опустился на губчатый мох, которым поросла земля. Михаил прислонился к дереву с обманчиво небрежным видом. Эш удивлённо посмотрел на него и спросил:
— Здесь — что?
— Последний лагерь, — ответил Михаил и взмахнул рукой, будто фокусник.
Виктор молча поднялся, раздвинул переплетённые стебли кустов под большим деревом и вытащил ранец — изъеденный плесенью, полинявший, но все же узнаваемый. Такими ранцами была снаряжена первая экспедиция.
Никулин, сильно топая ботинками, примял росшие полукругом яркие цветы, и обнажились уложенные в кольцо камни — явно кто-то нарочно их так уложил. Гордон кивнул, по достоинству оценив работу, которая привела русских к этой находке.
Михаил порылся в одном из рюкзаков и вынул покоробившийся блокнот. Он осторожно открыл его и почти торжественно передал археологу. Никулин вёл себя настолько нетипично, что, даже не заглядывая в блокнот, Эш понял: это находка чрезвычайной важности.