Эхобой
Шрифт:
— Ни с места! Вы совершили преступление.
— Нет, — возразил дядя Алекс. — Это была самозащита.
— Застрелите его! — крикнула я дяде.
Он выстрелил, но промахнулся, а огромный скрипучий робот выпустил лазерный луч, который буквально расплавил позитрон в руках дяди Алекса. За первым лучом последовал второй — правда, более медленный.
— Остановитесь… Вы… Нарушили…
— Скорей, он выходит из строя, — прокричал дядя Алекс, переходя на бег. CAL-300 преследовал нас, за спиной сквозь шум дождя и завывание ветра слышался скрежет металлических конечностей и суставов.
Я бежала так
Проще всего было разжать руки. Просто отпустить столб. Падение на любую поверхность с такой высоты убило бы меня быстрее, чем за секунду. Элементарно. И больше никакой боли. Никакого горя. Никаких воспоминаний о маме и папе. (Люди переоценивают воспоминания. Воспоминания — это просто печаль, которую будет вечно хранить будущее.)
Но жизнь — упрямая штука.
— Помогите! — закричала я. — Помогите!
Столб был мокрым, и я едва держалась. Ладони скользили, но я сжимала пальцы изо всех сил. Запястья болели так сильно, что, казалось, руки вот-вот оторвутся.
«Было бы так легко, легко, легко…»
Ветер дул все сильнее.
Сколько все это продолжалось? Секунду? Две? Три? По-моему, прошли часы.
Вдруг в моей голове зазвучала песня. Песня! Я вот-вот погибну — и тут песня. «Нео Максис», конечно. Та, которую они пели вместе с «Харло-57»: «Жизнь, говорила она, — это не бриз. Она — семьдесят семь штормов на морях. Но если сможешь, удержи свою лодку на плаву. Жизнь стоит всей этой душевной боли… Если сможешь удержать лодку на плаву».
— Помогите! Дядя Алекс! Помогите!
Ветер превратился в ураган. Меня качало из стороны в сторону. Ветер явно хотел моей смерти. Но я не собиралась умирать.
И он оказался там. Дядя Алекс. Он был там. Черный силуэт в частых штрихах дождя. Он подбежал и вытащил мня.
— Все в порядке, Одри. Я тебя держу. Держу. Держу.
Его слова помогали мне выкарабкаться не меньше, чем руки. Ему пришлось нелегко, он не был таким сильным и большим, как папа, но все-таки у него получилось. И мы добрались до машины и уехали как можно быстрее, пока другие клаудвилльские гангстеры или подержанные роботы-охранники опять не встали у нас на пути.
Теперь я точно знала три вещи. Первое: я все так же далека от того, чтобы смириться со смертью родителей. Второе: самоубийство не поможет мне с этим справиться. А третье? Пора уже перестать сомневаться в дяде Алексе.
ГЛАВА 14
— Не надо было тебя туда везти, — сказал он. — Прости меня. Прости.
— Все хорошо, — я попыталась его успокоить. Внутри у меня было чудовищно пусто. Никакими словами не описать. Что-то вроде чувства вины,
Я снова подключила нейродетекторы. Мгновенно яростный водоворот в голове успокоился. Дядя Алекс опять сказал, что мне нужно постараться их не носить.
— Я не святой, — говорил он, пока мы парковались высоко над его домом. — Но я хочу о тебе позаботиться. Послушай, у меня возникли непредвиденные дела. Завтра мне нужно кое-куда съездить по делам компании, побывать на складе, но это всего на день. Все остальное время я буду здесь. Ты не останешься дома одна.
Я вспомнила, как он мне говорил: «Я проведу дома всю следующую неделю, а если понадобится, то и больше. Я не буду уезжать, обещаю».
Меня охватило беспокойство.
— Куда вы собираетесь?
— В Париж.
Париж.
Я вспомнила, как мама возила меня в лучший европейский бассейн. Субботними утрами, которые никогда не вернутся.
Левиборд опустил нас на лужайку. Эхо все еще работали в саду. Дядя Алекс посмотрел на меня и сказал:
— Тебе на самом деле не о чем беспокоиться. Вот как я вижу свою миссию и миссию корпорации «Касл»: позволить людям добиться всего, на что они способны, делая в то же время мир безопаснее. Я знаю, тебе сложно представить, что Эхо могут обеспечивать безопасность, но вообще-то это и правда возможно. Что касается «Семпуры», ею управляют сумасшедшие. Абсолютные психи. Тамошние боссы… Все, о чем они беспокоятся, — это идеи. Они хотят создавать Эхо, более продвинутых, чем люди, и, стремясь к этому, идут на любой риск. Лина Семпура — сумасшедшая. Ты знаешь, какой была ее первая работа?
— Нет.
— Она проектировала военных роботов для корейцев. Вот ее прошлое. Машины-убийцы. Да и сама она едва ли человек. Ее растили Эхо. Родители умерли, когда она была совсем ма… — дядя осекся. Он понял, что вряд ли это подходящая для меня история. — В общем, это группа Франкенштейнов. Могу поспорить, ты читала эту книгу.
Я кивнула. Мы шли по траве в сторону дома.
Он улыбнулся.
— Ну, конечно же, читала. Ты, наверное, проглотила больше книг, чем я. Когда мы с твоим папой разговаривали в последний раз, он упомянул, что ты сдала Вселенский экзамен в четырнадцать лет, на три года раньше, чем положено. Ты, должно быть, уже готова к университету.
— Оксфорд, — подтвердила я. — Меня уже приняли. Занятия начнутся в июне.
Мы прошли через огромный холл. Там было несколько голограмм. Дорогие скульптуры, через которые можно пройти насквозь: единорог, обнаженная женщина, огромная ракушка. Голограммы висели и на стенах. Довольно мало картин, в основном — портреты членов семьи и реклама продукции «Касл». На одной из них дядя Алекс в здании парламента обнимал за плечи улыбающуюся Бернадину Джонсон.
Яго сидел за столом и играл в шахматы с Эхо. Тем самым, Дэниелом. Эхо сидел к нам спиной. Я не почувствовала прежнего страха — то ли из-за нейродетекторов, то ли из-за происшествия в Клаудвилле.