Экскалибур
Шрифт:
Артур сохранил жизнь людям Эллы. Они сложили оружие и стали рабами победителей. Нескольких я приставил помогать копать могилу для моего отца. В мягкой, влажной земле у реки мы вырыли глубокую яму, и положили туда Эллу ногами на север, с мечом в руке, и надели на него нагрудник, прикрыв пробитое сердце, щит положили на живот, а убившее его копье — рядом с телом. Мы засыпали могилу, и я вознес молитву Митре, саксы же молились своему богу Грома.
К вечеру запылали первые погребальные костры. Я помог возложить на груду хвороста тела моих погибших копейщиков, затем предоставил их товарищам песней провожать души умерших в Иной мир, а сам взял коня и поскакал на север сквозь
Я привез Кайнвин вести о гибели Кунегласа. Пока я рассказывал, она неотрывно глядела на меня и в первый миг ничем не выдала своих чувств. Затем глаза ее наполнились слезами, и Кайнвин набросила на голову капюшон.
— Бедный Пирддил, — проговорила она, разумея Кунегласова сына: теперь он стал королем Повиса. Я поведал Кайнвин, как погиб ее брат, и она удалилась в хижину, где жила с дочерьми. Ей отчаянно хотелось перевязать мне голову — выглядела рана куда страшнее, нежели на самом деле, — но обычай не позволял: Кайнвин и ее дочерям полагалось оплакивать Кунегласа, а это значило, что они затворятся в доме на три дня и три ночи. Им запрещалось выходить на солнечный свет, и мужчинам не было к ним доступа.
К тому времени стемнело. Я мог бы остаться в деревне, но на месте мне не сиделось, и в свете стареющей луны я поскакал обратно на юг. Сперва я отправился в Аква Сулис, думая, что, пожалуй, застану Артура в городе, но обнаружил лишь освещенные факелами последствия резни. Наше ополчение хлынуло в город через развалюху-стену и перебило всех, кто еще оставался внутри, но кошмар закончился, как только в Аква Сулис вошли Тевдриковы войска. Эти христиане вычистили храм Минервы, повыкидывали наружу внутренности трех принесенных в жертву быков (саксы разбросали кровавые ошметки по плитам) и, восстановив святилище, провели благодарственный молебен. Я заслышал их гимны и пошел поискать песен на свой вкус, но мои люди остались в разоренном лагере Кердика, и Аква Сулис был битком набит чужаками. Ни Артура, ни кого-либо из друзей я так и не нашел, вот разве что Кулуха, а тот был мертвецки пьян, так что я поскакал вдоль реки на восток. Сгущались сумерки. В воздухе разливался смрадный запах крови и кишмя кишели призраки, но в отчаянии своем я и духов не побоялся, лишь бы найти какую-никакую компанию. У одного из костров пели Саграморовы воины, но где их предводитель, они не знали, и я поехал дальше, забирая восточнее, туда, где, как я приметил, вкруг костра танцевали люди.
То отплясывали Черные щиты, лихо подпрыгивая и подскакивая и перешагивая через отрубленные головы врагов. Я бы объехал развеселых Черных щитов стороной, но тут углядел две одетые в белое фигуры, что спокойно сидели у костра в кругу плясунов. Одним из этих людей был Мерлин.
Я привязал коня к пеньку боярышника и прошел сквозь хоровод. Мерлин и его спутник ужинали хлебом, сыром и элем. Сперва Мерлин меня не узнал.
— Брысь, — рявкнул он, — не то превращу тебя в жабу. О, да это ты, Дерфель! — В голосе его прозвучало разочарование. — Вот так я и знал: стоит разжиться снедью, и тут же заявится какое-нибудь пустое брюхо: дескать, давай делись! Ты небось голоден?
— Да, господин.
Мерлин жестом указал мне на место рядом с собой.
— Сыр, похоже, саксонский, — с сомнением протянул он. — Подобрал я его в луже крови, но отмыл дочиста. Ну ладно, признаю, не отмыл — просто обтер. Сыр, кстати, оказался на диво съедобен. Тебе как раз хватит. — На
Я пригляделся к прославленному барду: передо мной сидел юноша с чутким, умным лицом. Голова у него была выбрита спереди, как у друида, черная бородка коротко подстрижена, подбородок — длинный, щеки — запавшие и узкий нос. На выбритом лбу покоился тонкий серебряный обруч. Талиесин улыбнулся и наклонил голову.
— Твоя слава опережает тебя, лорд Дерфель.
— То же скажу и о тебе, — отозвался я.
— Ох, нет! — простонал Мерлин. — Если вы двое собираетесь лебезить да заискивать друг перед другом, ступайте куда-нибудь в другое место. Дерфель неплохо дерется, — сообщил он Талиесину, — потому что в свои годы так и остался мальчишкой великовозрастным, а ты прославился только благодаря тому, что судьба наградила тебя сносным голосом.
— Я не только пою, но и слагаю песни, — скромно промолвил Талиесин.
— Да песню кто угодно сложит, особенно если в подпитии, — отмахнулся Мерлин. Затем, сощурившись, пригляделся ко мне. — У тебя никак кровь на волосах?
— Да, господин.
— Радуйся, что пострадала голова, а не что-нибудь важное. — Старик рассмеялся собственной шутке и жестом указал на Черных щитов. — Как тебе мой эскорт?
— Пляшут неплохо.
— Что ж, и повод поплясать есть, и под ноги посмотреть приятно. Какой, однако, удачный день, — промолвил Мерлин. — А славно Гавейн сыграл свою роль, э? До чего отрадно, когда дурень оказывается небесполезен, а каким же непроходимым дурнем был наш Гавейн! Зануда мальчишка, одно слово! Все пытался сделать мир лучше и чище. И отчего это молодежь всегда считает себя умнее старших? Вот ты, Талиесин, этим досадным заблуждением не страдаешь. Талиесин, — пояснил мне Мерлин, — приехал поучиться у меня мудрости.
— Я слишком мало знаю, — пробормотал Талиесин.
— Что правда, то правда, — подтвердил Мерлин. И пододвинул ко мне кувшин с элем. — Ну, как тебе твоя потасовочка, Дерфель, понравилась?
— Нет. — По правде сказать, мне отчего-то взгрустнулось. — Кунеглас погиб, — пояснил я.
— Слыхал я про Кунегласа, — отозвался Мерлин. — Что за бестолочь! Не мог предоставить героику недоумкам вроде тебя? Жаль все же, что он погиб. Умником я бы его не назвал, но и придурком — тоже, а в нынешние горестные времена это большая редкость. Кроме того, Кунеглас всегда был ко мне добр.
— Вот и со мной он был сама доброта, — вмешался Талиесин.
— Придется тебе теперь подыскивать нового покровителя, — обратился Мерлин к барду, — вот только на Дерфеля не посматривай. Для этого хорошая песня — все равно что бык пернул, разницы он не увидит. Залог успешной жизни, — наставлял он Талиесина, — родиться у богатых родителей. Я всю жизнь жил не тужил на свою ренту, хотя, если задуматься, доходов вот уже много лет как не вижу. Дерфель, а ты мне ренту платишь?
— Я бы заплатил, господин, да только не знаю, куда послать деньги.
— Ну да теперь это уже не важно, — вздохнул Мерлин. — Я стар и дряхл. Небось помру скоро.
— Чепуха, — отрезал я, — выглядишь ты вполне бодро.
Мерлин, несомненно, был уже далеко не молод, но в глазах его поблескивал озорной огонек, а морщинистое лицо старика дышало живостью. Его волосы и борода были красиво заплетены в косички и перевиты черными лентами, и оделся он чисто — ежели не обращать внимания на брызги засохшей крови. А еще Мерлин явно был счастлив, и не только потому, что мы одержали победу, подумал я, это он обществом Талиесина наслаждается.