Экскалибур
Шрифт:
— Победа дарит жизнь, — отмахнулся он, — но очень скоро забывается. Где Артур?
— Никто не знает, — отозвался я. — Я слыхал, он долго беседовал с Тевдриком, а теперь вот куда-то подевался. Подозреваю, Гвиневеру отыскал.
— Пес возвращается на блевотину свою, — ухмыльнулся Мерлин.
— А мне она по душе, — вызывающе возразил я.
— Чего от тебя и ждать, — презрительно бросил старик. — Ну да держу пари, теперь она присмиреет. Вот тебе отличная покровительница, — посоветовал он Талиесину, — она, как ни смешно, поэтов и впрямь
— Исключено, господин, — заверил Талиесин. Мерлин шумно расхохотался.
— Наш юный бард блюдет целомудрие, — сообщил он мне. — Холощеный жаворонок, вот он кто. Он отрекся от высшего наслаждения мужчины во имя своего дара.
Видя, что я заинтригован, Талиесин не сдержал улыбки.
— Речь идет не о голосе, лорд Дерфель, но о даре пророчества.
— И дар этот подлинный! — с искренним восхищением подтвердил Мерлин. — Хотя целомудрия он все равно не стоит. Кабы такую цену потребовали с меня, я бы и от посоха друида отказался! Занялся бы чем-нибудь попроще, вот стал бы, например, бардом или копейщиком.
— Ты провидишь будущее? — спросил я Талиесина.
— Он предсказал сегодняшнюю победу, — вмешался Мерлин, — а о гибели Кунегласа он знал уже месяц назад. Хотя, конечно, даже он никак не мог предвидеть, что никчемный саксонский увалень заявится к костру и украдет весь мой сыр. — Старик ревниво отобрал у меня остатки сыра. — Ты, верно, теперь попросишь предсказать тебе будущее, а, Дерфель?
— Нет, господин.
— И правильно, — одобрил Мерлин, — будущего лучше не знать. Все заканчивается слезами, и ничего больше.
— Но радость возрождается, — тихо проговорил Талиесин.
— Ох, господи, только не это! — воскликнул Мерлин. — Радость возрождается! Приходит рассвет! На деревьях набухают почки! Тучи расступаются! Тает лед! Избавь меня от сентиментального вздора, кто-кто, а ты способен на большее. — Старик примолк. Черные щиты закончили пляску и пошли позабавиться с пленными саксонками. При женщинах были дети; они громко вопили, раздражая Мерлина. Он нахмурился. — Судьба неумолима, — угрюмо повторил он, — все заканчивается слезами.
— А Нимуэ с тобой? — спросил я и тут же по предостерегающему взгляду Талиесина понял, что вопрос этот задавать не стоило.
Мерлин неотрывно глядел в огонь. Из костра выстрелило угольком; старик сплюнул в отместку, платя недоброму пламени его же монетой.
— Не говори со мной о Нимуэ, — отрезал он. От его благодушия и следа не осталось, я мысленно проклинал свой не в меру длинный язык. Старик тронул свой черный посох и вздохнул. — Нимуэ зла на меня, — объяснил он.
— Почему, господин?
— Потому что никак не может добиться своего, вот почему. Из-за этого люди обычно и злятся. — В костре треснуло очередное бревно, в воздух взметнулись искры, старик раздраженно стряхнул их с одежды, загодя плюнув в пламя. — Лиственница, — вздохнул он. — Свежесрубленная лиственница гореть не хочет. — Мерлин задумчиво воззрился
— Гавейн принес нам победу, господин, — напомнил я. Мерлин закрыл глаза и картинно вздохнул, давая понять, что дурость мою терпеть невозможно.
— Я посвятил себя одной-единственной цели, — произнес он после долгой паузы. — Одной очень простой цели. Мне хотелось вернуть богов. Это так трудно понять? Но для того, чтобы сделать что-то действительно хорошо, Дерфель, потребна целая жизнь. Нет, дурни вроде тебя вольны растрачивать себя по мелочам — сегодня ты магистрат, завтра копейщик, но когда все закончится, чего ты достиг? Да ничего! Чтобы изменить мир, Дерфель, нужно держаться избранной миссии. Артур к тому близок, не могу не отдать ему должного. Он хочет обезопасить Британию от саксов, и, думается, на какое-то время он преуспел — но саксы еще живы, и они вернутся. Может, я их уже не застану, может, не застанешь и ты, но твоим детям и детям твоих детей придется сражаться в этой войне снова и снова. К истинной победе ведет только один путь.
— Путь богов, — откликнулся я.
— Путь богов, — подтвердил Мерлин, — в этом-то и состоял труд моей жизни. — Старик на мгновение опустил взгляд на черный друидический посох. Талиесин сидел недвижно, не сводя с наставника глаз. — В детстве мне привиделся сон, — очень тихо проговорил Мерлин. — Я пошел в пещеру Карн Ингли, и приснилось мне, будто у меня крылья и я могу взлететь высоко в небо и оглядеть сверху весь остров Британию — и до чего же он был красив! Красив и зелен и огражден густым туманом от любого врага. Блаженный остров, Дерфель, остров богов, единственное место на земле, их достойное, и со времен того сна, Дерфель, только об этом я и мечтал. Вернуть благословенный остров. Вернуть богов.
— Но… — вмешался было я.
— Не глупи! — рявкнул Мерлин так, что даже Талиесин не сдержал улыбки. — Подумай головой! Труд всей моей жизни, Дерфель!
— Май Дун, — тихо проговорил я.
Старик кивнул и снова надолго умолк. Вдалеке пели, повсюду горели костры. Во тьме тут и там раздавались крики раненых; псы и мародеры искали себе жертв среди мертвых и умирающих. На рассвете протрезвевшая армия проснется и окажется лицом к лицу с кошмарными последствиями битвы, но сейчас все пели да упивались трофейным элем.
— На Май Дуне я подошел к самой грани, — нарушил молчание Мерлин. — До цели было рукой подать. Но я проявил слабость, Дерфель, досадную слабость. Я слишком люблю Артура. Почему? Он не блещет остроумием, он порою занудствует почище Гавейна, он до смешного предан добродетели, но я его и впрямь люблю. И тебя тоже, если на то пошло. Слабость, сам знаю. Я ценю тонкий ум и гибкость, но на самом-то деле по душе мне люди честные. Меня восхищают сила и прямота, понимаешь ли, и на Май Дуне эта любовь меня погубила.