Экспаты
Шрифт:
И снова она ощутила дрожь — ее либидо ожило вместе с остальными сенсорными реакциями.
И вдруг — в силу какого-то совершенно извращенного поворота мыслей — она решила, что это Декстер виноват в ее тяге к Биллу. Если бы Декстер больше находился рядом, если бы был внимательнее во всех отношениях — в любых отношениях! — если бы почаще говорил «спасибо» или звонил, предлагая что-то сделать, а не просто сообщить о позднем возвращении, и занимался бы с ней любовью более страстно и изобретательно, или если бы он хоть раз собрал хотя бы одну проклятую кучу грязного белья — тогда, возможно, она бы сейчас не шла по этой улице и не фантазировала, как запрыгнуть в постель,
Все это, конечно, полный вздор, и ей это прекрасно известно. Перенос собственной вины на ни в чем не повинную голову — предлог, чтобы разозлиться на кого-то, только не на себя. Она велела себе сосредоточиться.
Кейт пересекла продуваемую ветром площадь напротив Старой картинной галереи — кругом не было ни души. Перекрещивающиеся многочисленные тропинки образовывали огромные многоугольные газончики, этакие гигантские геометрические узоры, украшенные разбросанными повсюду металлическими скульптурами и окаймленные деревьями с облетевшей листвой. Кажется, становилось холоднее, пока она приближалась к этому внушительному зданию; его арочные окна выглядели темными, неосвещенные изнутри. Она чувствовала себя так, будто направлялась в некое тайное судилище под председательством всеведущего судьи.
Пошла, называется, в кино. «Волшебника» посмотреть, фильм Тодда Холлэнда. Она уже пыталась вытащить ребят на этот фильм, сдавшись на настоятельные просьбы Джейка. Но мальчики убежали из зала через десять минут после начала, перепуганные до смерти.
Кейт заплатила за билет и отказалась от аудиогида. Крепко прижимая к себе сумочку и пальто, она поднялась по ступеням. И начала осмотр с самого начала экспозиции, с ранних голландцев, а затем перешла к ранней немецкой живописи, не особенно ее интересовавшей. Потом направилась в более просторные галереи, заполненные гигантскими полотнами настоящих мастеров, авторов истинных блокбастеров — Рафаэля, Боттичелли, да Винчи. Здесь уже болталась парочка японских туристов в наушниках — их тут везде полно, — погруженных в рассказ аудиогида. У обоих на груди висели фотоаппараты.
Одинокий мужчина с шерстяным пальто, перекинутым через руку, стоял перед «Мадонной с младенцем» да Винчи.
Солнце с юга светило над центральным Мюнхеном, пронзая лучами массивные окна. Она взглянула на часы. Без двух минут четыре.
Кейт перешла в галерею в центре здания, заполненную полотнами Рубенса. «Смерть Сенеки», сам философ на удивление весел. «Охота на львов» — варварская, брутальная. И самая большая картина — «Страшный суд» — сваленные в кучи голые человеческие тела, призванные к ответу вознесшимся ввысь Христом, которого, в свою очередь, судит вознесшийся еще выше Бог-Отец.
— Невероятно, не правда ли?
Она повернулась к мужчине, появившемуся из соседнего зала, — пальто по-прежнему висело у него на руке, сам он был в спортивном пиджаке, фланелевых брюках и замшевых туфлях. Очки в роговой оправе, тщательно причесанные седые волосы. Высокий и худощавый; человеку с такой внешностью можно дать любой возраст — между сорока пятью и шестьюдесятью.
— Да. — Она повернулась обратно к гигантской картине.
— Полотно предназначалось для алтаря в Нойбурге-ан-дер-Донау — то есть на Дунае, как говорят янки вроде нас с вами, — это в Верхней Баварии. Но заказчикам — священникам то есть — не понравилась вся эта нагота. — Взмах рукой в сторону картины. — Так что холст провисел в той церкви всего несколько десятилетий и часто был завешан, спрятан от глаз, а потом от него просто избавились.
— Спасибо, — сказала Кейт. — Это очень
Она оглядела зал. Больше никого. В одной из прилегающих галерей виднелась фигура охранника, не сводившего глаз с семейной пары с двумя маленькими детьми, школьниками, от которых исходила угроза всем музеям мира, по мнению немецкого музейного стража.
— Вообще-то это не слишком интересно. Оценка — не более четырех. Да и то с натяжкой, — рассмеялся мужчина. — Рад тебя видеть, моя дорогая.
— Взаимно. Давненько не встречались.
Глава 14
— Тебе все еще нравится Мюнхен? — спросила Кейт. — Ты здесь уже целую вечность, не так ли?
Хайден усмехнулся. Он действительно торчал в Европе уже целую вечность, сделал здесь карьеру. Он был в Венгрии и в Польше в самый разгар последнего этапа «холодной войны». И в ФРГ — в Бонне, Берлине, Гамбурге — во время наращивания вооружений при Рейгане, восхождения Горбачева, развала СССР, постсоветских пертурбаций и воссоединения Германии. Он был в Брюсселе и присутствовал при рождении Европейского союза, при открытии границ, появлении евро. И вернулся в Германию, когда весь континент охватила цепная реакция на приток мусульман, начался возврат в политику реакционных сил, возрождение национализма. В Европу Хайден прибыл, когда Берлинская стена прочно стояла на месте; теперь ее не существовало уже двадцать лет.
Кейт стала сотрудником конторы после падения стены. Латинская Америка представлялась всем реальным полем действий — это ж наше полушарие, наши границы! — хотя сандинисты уже были разгромлены, а Клинтон поднял волну насчет нормализации отношений с Кастро. Тогда еще не возникало ощущения, будто она начала читать эту книгу в конце последней главы. Казалось просто, что она открыла ее где-то на середине, когда скандал вокруг дела «Иран-контрас» [59] был позади, и абстрактная коммунистическая угроза уже рассосалась. Будущее представлялось конкретным, ориентированным на действие, на результаты, нужные и необходимые родной стране.
59
Скандал, разразившийся в 1985 г. и связанный с тайной операцией ЦРУ — нелегальными перепродажами иранской нефти (на них было наложено международное эмбарго) для финансирования операций «контрас», противников левого правительства сандинистов в Никарагуа.
Так оно и было. Но понемногу, год за годом, Кейт начала ощущать — в своей сфере работы, в своем управлении — растущую бессмысленность всех этих действий; у нее появилось гнетущее чувство все усиливающейся их неэффективности, чудовищно разросшееся после 11 сентября, когда уже не имело ни малейшего значения, кто станет следующим мэром Пуэблы или Тампико. И хотя ЦРУ как государственное учреждение сменило свою ориентацию 12 сентября, Кейт как офицер-оперативник так никогда и не восстановила ощущение своей нужности и уместности. Или ненужности и неуместности.
И все это время Хайден находился именно здесь.
— Люблю Мюнхен, — сказал он. — Вот что, давай-ка я покажу тебе кое-какие картины.
Кейт последовала за ним в небольшую уютную комнату, одну из северных галерей, выходившую окнами на площадь перед входом. Сейчас она была в тени, погрузилась в сумеречный свет. Он прошел мимо картин, к окну. Она проследила его взгляд — в ближней части огромного заледенелого пространства, прислонившись к фонарному столбу, стоял человек и курил сигарету, глядя вверх, на окна. Прямо на них.