Экспедиция
Шрифт:
– Ребята, – говорю, – он, кажется, сейчас взорвется.
– Сам вижу, – сквозь зубы пробормотал Томас.
Они все еще возились у задней двери. Томас залез внутрь и, наконец, появился, таща за собой оглушенного Игоря. Тут я уже пришла в себя настолько, что сообразила, что им нужна помощь. Я перехватила Игоря и начала оттаскивать его от машины, пока они выволакивали Кристину и все вещи, которые попадались им под руку. Оказавшись за безопасным пригорком, я опустила Игоря на землю и побежала обратно. Кристина лежала на асфальте у машины, лицо бледное, глаза закрыты, нога неестественно вывернута. Я подхватила пару тюков, а Томас и Герка – Кристину – и поволокли ее к тому же пригорку. Мы успели вовремя – относительно вовремя, потому что раздался еще один удар, я зажмурилась, а когда открыла
– Ты поглядела, что с ней? – спросил он.
– Нет, – ответила я, потому что боялась ее осматривать – а вдруг то, что я увижу, будет совсем невыносимо.
– Хоть знаешь, что надо делать?
– На зрачки посмотреть... кажется. Может, пульс...
– Во-первых, ей под голову нужно что-нибудь подложить.
Я стащила с себя куртку, свернула и положила Кристине под голову, потому что рыться в тюках сил не было. Потом по очереди приподняла ей веки.
– Ну, что там?
– Зрачки, кажется, одинаковые, если это что-то значит. На свет реагируют.
– А нога?
– Томас, я боюсь.
Он вздохнул, опустился на колени и начал осторожно ощупывать ей ногу. Потом сказал:
– Штаны надо резать.
– Что там?
– Перелом. Похоже на перелом.
– Интересно, – сказал Герка, – а где эти суки, которые в нас попали?
– Я вообще не думаю, что они подойдут, – ответил Томас. – Если бы они хотели ограбить машину, они бы ее просто остановили. Наверное, мы напоролись на какой-нибудь местный патруль, который засел где-то на высоте довольно далеко отсюда и палит во все, что движется. Но уходить отсюда нужно поскорее.
– Как мы пойдем? Она не скоро оклемается. И малый – тоже.
– Нет, – говорит Томас. – Он скоро встанет. Это просто шок. А ее придется нести, конечно.
В результате, они вытянули из тюка одеяло, положили на него Кристину и поволокли ее и все наши уцелевшие пожитки. А я помогала Игорю – он действительно пришел в себя довольно быстро. Идти-то, во всяком случае, чисто механически переставлять ноги, он мог, но куда мы идем, и что происходит, соображал плохо и все время жаловался, что его мутит. По-моему, это смахивало на сотрясение мозга. Я и сама соображала неважно потому, что все произошло слишком быстро, и просто тащилась, уходя все дальше от дороги, вслед за Геркой и Томасом. Томас сказал, что карта сгорела в машине, но что он примерно представляет себе, где мы находимся и куда нужно идти. Они взяли, несмотря на свою ношу, такой темп, что мы с Игорем еле успевали, он все время спотыкался и цеплялся за меня, и у меня тоже начали подгибаться ноги. Наконец, мы очутились в овраге – отсюда дорога была не видна, а когда спустились на самое дно, то оказались со стороны шоссе еще и защищены относительно крутым гребнем. Здесь, в овраге, кроме чахлого кустарника, практически ничего не росло, лишь там, где прошли оползни, верхний слой земли обнажился, открыв спутанные корни. По самому дну тек мутноватый ручеек.
– Может, тут и остановимся? – сказал Герка.
– На время – да, – ответил Томас. – Передохнем.
– А потом куда? – слабо спросил Игорь. Он уже понемногу приходил в себя.
– Это зависит от того, что с ней.
– Томас, – вмешалась я. – Ему тоже нельзя двигаться. По крайней мере, пару дней. У него, похоже, сотрясение.
– Отлично! – сказал Герка. – Просто великолепно!
– Никто же не виноват...
– Ладно, – говорит Томас, – все равно, пока не разберемся, что там у нее с ногой, дальше двигаться не сможем. А там будем решать. Погляди-ка (это уже мне) – вон в том мешке аптечка.
– Черт! – спохватился Герка. – А пакет этот дурацкий где?
– Во втором тюке. Надо бы его переложить понадежней.
– Может, вскроем заодно? – говорит он.
– Послушай, – ответил Томас, – если окажется, что с ними с обоими плохо, у нас будет полно времени. Двинуться-то мы отсюда никуда не сможем. Потом посмотрим.
Тут
Видимо, он дошел до места, потому что Кристина, которая до этого равномерно поскуливала, охнула и опять закатила глаза.
– Нормальный перелом, – сказал Томас. – Закрытый.
– Ну и чего делать? – говорю.
– Не знаю... в таких случаях, кажется, положено накладывать шины. Но, может, просто перебинтовать поплотнее.
В общем, ему удалось замотать Кристинину ногу бинтами, которые он нарезал из запасных рубашек и даже примотать к ноге какие-то палки. Даже если у меня были сомнения по поводу качества этой повязки, сама я лучше все равно сделать не смогла бы. После чего мы укутали Кристину всеми имеющимися в наличии теплыми вещами, вкатили ей антибиотик и обезболивающее, развели костер и нагрели воду – вернее, они сами все это сделали, а я только помогала таскать хворост, остро страдая от собственной своей бесполезности. Я не могла им помочь – ни в чем не могла, только под ногами путалась. Игорь тоже лежал, подсунув под голову один из тюков – помягче, выглядел он не так безнадежно, как Кристина, но жаловался, что у него кружится голова. Его напоили горячим, тоже всучили какую-то таблетку и велели спать. Тут только я сообразила, что все теплые вещи ушли на больных, а ночи были еще очень холодные, поганые ночи, да и сейчас уже было неуютно. Я подсела поближе к костру и при этом боялась, что на ночь они решат его загасить, потому что сидеть в темноте было и вправду гораздо безопаснее. Поступи они так, я бы не стала спорить – просто потому, что тогда бы мне пришлось делить с ними ответственность за принятое решение, а ответственность – поганая штука, и чувство вины, неизбежно наступающее в результате промахов, без которых не бывает, – тоже. Но они, посовещавшись, сошлись на том, что костер надо оставить. Хоть это и создает дополнительные проблемы, сказал Томас, потому что одному Богу известно, кто может забрести к нам на огонек.
Ночи всегда проходят тяжело. Они передвигают границу между жизнью и смертью в сторону смерти, которая сейчас и так стоит слишком близко. Днем человек занят обычными человеческими проблемами – как прокормиться, как обезопасить себя, – а ночью все это теряет свое значение – остается только огромное страшное небо и мысли, которые измученный мозг тщетно пытается отодвинуть в сторону или расцветить какими-то привязками к жизни – надеждой, желанием или даже страхом. Потому что страх – это тоже жизнь, так же как боль – это тоже жизнь, она тревожит, заставляет бороться, не дает уснуть...
Кристине было больно. Она честно старалась держаться, потому что отлично понимала, что жаловаться без толку, что сочувствие тех, кто оказался рядом, не помогает, потому что оно лишь внешнее и беспомощное, ведь на самом деле чужую боль нельзя ни снять, ни разделить. Конечно, может как-то утешить тот факт, что рядом сидит кто-то с температурой тела выше, чем окружающая среда, но это все же странное утешение, бесполезное какое-то – оно в принципе не облегчает страданий. Снотворное не помогло ей заснуть, просто расслабило, пробило обычную сдержанность, и она начала нести чушь, такую же беспомощную и бесполезную, как и мое сочувствие.
А мне было стыдно, потому что я не могла сострадать ей в полной мере – мне было неудобно и холодно, и отвлечься от этих ощущений я никак не могла. Чувство физического неудобства заслонило все остальные, остался только страх темноты, сырость и тоскливое отчаянье. Сострадание вроде бы дано человеку от природы, так во всяком случае считается, и иногда меня, действительно, словно разворачивало, и я уже была не я, а Кристина, и это мне было больно и страшно, но через секунду чувство это исчезало, и опять оставались лишь холод и неуют.