Экспедиция
Шрифт:
Так что мы неохотно двинулись к автобусу, а эти двое расступились, оказавшись от нас слева и справа. Томас держался за плечо.
– Тебя сильно ранило? – говорю.
– Нет, – ответил он, – ерунда. Просто, мне все это не нравится.
– А что можно сделать? – пробормотал Игорь, который шел за нами. Видимо, в голове у него крутились те же мысли.
Словом, нас загнали в этот автобус – внутри он выглядел точно таким же, как и снаружи – ободранным, но знавшим лучшие времена, – и велели разместиться на сиденьях.
– Хочешь к окошку? – спросил Томас.
Я кивнула, подавив истерический
Сами они заняли проход – я насчитала всего человек десять, потому что на задней площадке увидела еще нескольких, все вооружены, и автобус тронулся. Нас везли неизвестно куда, точно скот на бойню. Я глядела в окно – в другое время я сочла бы дорогу красивой, потому что автобус поднимался по серпантину в горы. В результате у меня начало закладывать уши – видимо, мы забрались довольно высоко.
Ехали мы долго – часа четыре, и под конец я уже думала единственно о том, что у меня вот-вот лопнет мочевой пузырь. Такие вот житейские вещи способны делать ситуацию особенно унизительной – никакой дух не может парить сам по себе в условиях физической нечистоты, и люди, воняющие немытым телом, завшивленные и голодные, гораздо легче пересекают ту границу, за которой человек перестает быть человеком и в каком-то ином, более абстрактном смысле. Физические лишения, которые почему-то принято называть испытаниями, на самом деле никогда никого не делают лучше. Они лишь мерзки и тягостны, и счастлив тот, кто, пройдя через все это, может возвратиться, когда судьба станет к людям более благосклонной, хотя бы к статусу-кво.
Наконец, автобус еще раз куда-то свернул, уже на меньшей скорости, прокатил еще немного, остановился, и я сквозь грязное оконное стекло увидела чугунную ограду, за которой возвышались стволы деревьев – парк? Ворота распахнулись, и мы въехали внутрь, миновав вооруженного часового, который, видимо, ворота эти и открыл.
Судя по тому, что я успела разглядеть из окна автобуса, это и вправду был парк, место здорово смахивало на санаторий или дом отдыха – теперь-то тут устроили какую-то базу. Старомодные здания с колоннами, террасами и стрельчатыми окнами покрыты облупившейся розовой и желтой краской, в пролетах между колоннами ветер намел прошлогоднюю листву. Около одного из корпусов был даже фонтан – не действующий, разумеется, с облезлой гипсовой женщиной на постаменте. Бассейн тоже завален листвой и сухими ветками. Все спокойное, мирное. Сквозь ветки пиний на землю падали косые солнечные лучи.
Нас выставили из автобуса и согнали в кучу около одного из корпусов. Он был низким, двухэтажным, первый этаж весь забран решетками – наверное, потому они его и выбрали. Когда нас, покрикивая, загнали внутрь – я уже полностью чувствовала себя обреченной скотинкой, и каково же им приходится, беднягам, – то поняла, что раньше это был спортзал – шведская стенка, какие-то снаряды, все такое... В углу грудой свалены маты. На полу тоже постелены маты, и на них сидят какие-то люди. Человек десять, наверное. Все, как и мы, – явно случайные пленные. Я каким-то шестым чувством, которое в определенные периоды обостряется феноменально, угадала дверь, ведущую в сортир, и двинулась туда. Один из сопровождающих ткнул в меня своей пушкой.
– Ты куда? – говорит.
– В сортир.
Он что-то пробормотал, но пропустил. Сортиры при этих общественных залах все одинаковы – кафель, открытые сверху кабинки, под потолком маленькое окошко. Тут еще были два умывальника, и вода из крана тоже шла – тоненькой, правда, струйкой. Я сделала свои дела и даже умудрилась слепка вымыться – пока все остальные не сообразили, что хотят тога же самого.
Когда я вернулась в спортзал, все уже устроились вповалку на паркетном, когда-то натертом мастикой полу. Я осторожно пробралась к своим, переступая через чьи-то ноги, нашла свободное местечко возле стенки, села...
Мы так долго ехали, что в ушах у меня до сих пор гудело, а желтые крашеные стены вроде как плыли чуть вперед, как телеграфные столбы сразу после остановки поезда. До сих пор мы постоянно попадали во всякие истории – пора бы и привыкнуть...
Герка сидел, закрыв глаза, и был похож на нахохлившуюся больную птицу. А я еле удерживалась, чтобы не спросить, что теперь с нами будет, но все же удерживалась, потому что вопрос этот – самый очевидный и бессмысленный из всех возможных.
– ...Ой, лишеньки, – причитала в углу какая-то женщина.
Наконец, Герка все-таки открыл глаза и, ни к кому не обращаясь, сказал:
– Их всех взяли, как нас. И держат уже вторые сутки вот так.
– А... Зачем?
– По-моему, я знаю, зачем, – сказал Томас. – Я что-то слышал. Если мы действительно заехали в Пятый округ... У них действует какой-то отряд самообороны, что ли. На самом деле это просто группа недовольных, «незаконное бандитское формирование» – знаешь, как это обычно называется, – не поладили с местной властью и ушли в горы. У них есть несколько баз, вроде этой, и они устраивают вылазки время от времени, вооруженные нападения – говорят, борются против диктатуры коррумпированной местной администрации – что-то в этом роде.
– Откуда ты все это знаешь, интересно, – спросил Герка. – Никто ничего не знает, а ты знаешь.
– Комендант Лазурного рассказал.
– Мне он ничего подобного не рассказывал.
– Да какая разница, – устало сказал Игорь. – Ладно вам. Мы-то им зачем?
– Мне очень жаль, – сказал Томас, – но боюсь, что дело плохо. Мы заложники.
– Это как, заложники?
– Мы заложники, потому что пару дней назад комендатура Пятого округа взяла группу их боевиков. Вернее, их возле Лазурного взяли, а потом передали в Пятый, потому что у них подписан союзный договор, у этих двух округов. А теперь собираются устроить показательный расстрел, чтобы другим неповадно было. Ну вот.
– А эти хотят обменять своих?
– Да, наверное. Но, думаю, никто им никого не обменяет. Их всех завтра должны расстрелять, по-моему.
– Ох ты, Господи, – с тоской сказал Игорь.
А я промолчала. Наверное, человек до последней минуты не верит в то, что его не станет. Думает, это какая-то ошибка. Меня больше заботило, что безумно хотелось поспать, что негде было устроиться поудобней, да и убраться с посторонних глаз некуда. А если нас и вправду всех завтра убьют – как же спать... Мне же нужно насмотреться на все вокруг как следует, на всю жизнь. А у меня глаза сами собой закрываются.