Эксперт № 40 (2014)
Шрифт:
Позже средний класс снова востребован в контексте «стабильности». Причем поначалу стабильность понимается в смысле предсказуемости российских рынков и международного политического партнерства с Россией. С конца 1990-х тему среднего класса в академический сектор привносят фонды Сороса, Макартуров, Эберта и ряд других. Собственно, первые эмпирические исследования российского среднего класса датируются концом 1990-х.
Интерес к возможностям среднего класса в России прослеживается в установочном Соглашении о партнерстве и сотрудничестве между Европой и Россией, которое ратифицировано в 1997 году. Одна из заявленных в нем приоритетных задач — развитие среднего класса как «прочной основы для демократии». В своей книге я прослеживаю происхождение связки между средним классом и демократией из теорий политической модернизации 1960-х, а также из более
В следующем такте этой симфонии, с конца 1990-х, социологи обращаются к правительству, призывая формировать средний класс экономически и социально. В ряд критериев вписывается уже совершенно неевропейский признак: адаптированность к рыночным реформам. При этом прямой адресации к публике, которая могла бы олицетворять средний класс, по-прежнему нет. Наиболее заметная попытка такого проектного обращения принадлежит деловой прессе, которая, по сути, создает у своих читателей интерес к теме. В публикациях «Эксперта» журналисты и маркетологи объясняют людям, ищущим свое социальное место, что и как им нужно потреблять, чтобы это место занять.
Что поражает, когда я анализирую весь корпус высказываний с начала 1990-х? То, что российский средний класс в принципе не мыслится в качестве самостоятельной политической силы. У него не должно быть институтов политического представительства. Он не может самостоятельно определяться в отношении к государству и реформам. Средний класс — это просто группа поддержки реформ, которая получила от них свою выгоду. Социолог Татьяна Заславская придала этому тезису доктринальный вид, объявив, что элиты выступают волей общества, а средний класс — ее исполнителем. И здесь мы возвращаемся к вопросу о специфике российской версии понятия. Политическая фикция среднего класса мало пригодна в качестве практического регулятива. Она с самого начала спроектирована с такими ограничениями и оговорками, чтобы не сделать средний класс «классом для себя», то есть автономной действующей силой. При всей проблематичности исходного понятия, его российская версия — это воплощение компромисса, ограниченного потреблением и лишенного проекта.
— Почему вы занялись социологией понятий? Что в этом такого интересного для вас и для науки?
— Я исходил из того, что научная критика советского периода часто ведется на крайне неудовлетворительных основаниях. Как с конца 1980-х критиковали советское? Выбросить и забыть. Критика в форме забвения была господствующей формой выяснения наших отношений с прошлым. Несмотря на ностальгический поворот последнего десятилетия, она и сегодня во многом остается такой. Только если в 1990-е нас призывали забыть советское, то теперь нам предлагают забыть 1990-е и вспомнить «все хорошее» из СССР. Как будто наша связь с этими периодами истории условна, а не телесна. Как будто мы можем политтехнологически эту связь переиграть без серьезных последствий. Чтобы видеть альтернативу этим играм и критиковать прошлое обоснованно, для начала нужно всерьез разобраться в том, что было сказано. Трудность же понимания, среди прочего, состоит в том, что советская история, как и недавняя история 1990-х, произвела избыточный объем высказываний, произнесенных и написанных на варварском наречии.
— Варварском — в каком смысле?
— Непрозрачном, скрывающем само общество. Исходная задача, которую я ставил в книге, — раскодировать смысловую структуру этого новояза, этой нескончаемой трескотни, какой часто кажется публичная советская речь. А для этого — найти соответствия между ключевыми понятиями и теми политическими и социальными силами, что делали их реальностью. К своему удивлению и восторгу, я обнаружил, что это работает: советский публичный порядок становится куда понятнее и вместе с тем перестает укладываться в расхожие клише.
Казалось бы, первым делом следовало взяться за такие понятия, как «социализм», «коммунизм» или «партийность». Но проблема этих предельных категорий в их теоретической и политической перегруженности. Они так часто служили предметом упражнения идеологических виртуозов, что почти утратили различительную силу. Я обошел это препятствие, обратившись к понятиям второго уровня,
Появление и превращения этих понятий на публичной сцене, как и уход с нее, можно объяснить, лишь изучая социальную историю. Так, история понятия «научно-технический прогресс» теснейшим образом связана с интеграцией Академии наук в официальное руководство, ее фактическим превращением в один из центров государственного планирования. С 1965 года в Государственном комитете по науке и технике руководителей из оборонных отраслей сменяют члены Президиума Академии наук. Наука и научное прогнозирование рутинно интегрируются в процессы управления. И в тот же период мы наблюдаем восхождение риторики научно-технического прогресса. Подобно связи «демократии» и «среднего класса» на Западе, понятие «научно-технический прогресс» стягивает признаки социализма в новую смысловую связку. Когда эта связка распадается? Когда в начале 1990-х Академия наук теряет свой статус главного экспертного органа, когда демонтируется институт государственного планирования. За считаные год-два понятие уходит из заглавий книг и статей, из языка официальных выступлений. Режим «реального социализма» уходит с отменой риторики «прогресса».
— Связь времен, как любят говорить, в данном случае связь советского времени с нынешним, в значительной мере ведь поддерживается языком. Если одни понятия вымываются, то эта связь разрывается? Или она приобретает какие-то другие формы?
— Давайте посмотрим, как это происходит с тем же «научно-техническим прогрессом». Казалось бы, в контексте капитализма и демократии на смену ему должен прийти «научный рынок». Но этого не происходит. Вернее, «рынок» присутствует как отдаленное будущее в официальных речах министров и академического истеблишмента. Но центральное место в 1990-е занимает совсем иное понятие, которое с 1970-х выполняло вспомогательную функцию в отношении «прогресса». Это категория «научно-технический потенциал». С институциональной деградацией науки компромиссное понятие «потенциал» отсылает к тому, что нужно сохранять и оберегать. В это понятие вписываются институты, академическая собственность, кадры, компетенции. В данном случае технический, второстепенный термин, лишенный доктринального смысла в советский период, становится главным доктринальным понятием на следующем этапе после политического поворота.
— Он поддерживает связь с прошлым?
— Да, хотя далеко не в очевидной форме. Что касается «всесторонне развитой личности», это очень важное реформистское понятие 1960-х годов, которое приходит на смену «массам» и отчасти освобождает индивида из-под диктата коллектива. В начале 1990-х, вместе с распадом тех институтов, которые генерировали эти понятия и их контекст, происходит очередной сдвиг. «Всесторонне развитая личность» уступает место успешному и платежеспособному индивиду, от которого не требуется всесторонности. Как я обнаружил уже по окончании работы над книгой, связь с прошлым сохраняется в таком фундаментальном секторе, как педагогика, где «всесторонне развитая личность» по-прежнему играет критически важную роль в профессиональной риторике.
Таким образом, разные языки общества, пережившего политический поворот, меняются с разной скоростью. Быстрее всех — язык политики и политических наук, медленнее — социологии, еще медленнее — педагогики.
Если некоторые понятия прошлого сегодня сохраняются, они не воспроизводятся в первозданной чистоте, а переопределяются в новых смысловых конфигурациях. Сегодня в тех же школах одновременно оперируют несколькими кодировками: всестороннего развития личности, индивидуального успеха, официозного патриотизма. Парадокс в том, что соседство этих понятийных логик ведет не к ужесточению выбора, а к росту оппортунизма. Ведь уже в младших классах ученикам приходится говорить сразу на нескольких языках, которые относятся к разным политическим режимам и периодам.