Экватор

Соуза Тавареш Мигел

— Пойдемте, — ответил Габриэл и попытался подняться.

Луиш-Бернарду попросил, чтобы раненому принесли палку и приказал ему опереться о его плечо. И именно так, медленным, неуверенным шагом они, главарь бунтовщиков плантаций Инфант Дон Энрике и подпиравший его плечом губернатор, вошли в тот самый барак, где в тяжелом молчании, прижавшиеся друг к другу в полумраке черные фигуры встретили их полутысячей пар блестящих глаз.

Стоявший внутри запах пота и испражнений был тошнотворен, и выветрить его из барака было практически невозможно. После яркого полуденного солнечного света Луиш-Бернарду сразу же потерял ориентацию и не видел перед собой почти ничего, кроме волнообразной, бесформенной и медленно ползущей, словно вулканическая лава, черной массы, в которой иногда проявлялись очертания тел и их напряженное дыхание. Габриэлу удалось остановить нараставший шум голосов, которые оживились с его появлением. Он начал говорить на непонятном для Луиша-Бернарду креольском языке, в котором тот понимал лишь отдельные слова — губернатор, Сан-Томе и имена убитых и надсмотрщиков. Потом Габриэл отвечал на чьи-то вопросы из толпы; кто-то с ним пререкался, спорил, и сам разговор выглядел каким-то странным, рваным и неровным, будто бы все они вместе не говорили,

а пели. Затем голоса надолго замолчали, и снова заговорил Габриэл. Он делал это медленно и мягко, словно обращаясь к детям. Когда он опять замолчал, установилась тишина, и слово взял некий старик с поблескивавшей во мраке седой бородой, после чего от плохо различимой массы тел отделились два молодых человека. Выйдя вперед, они встали рядом с Габриэлом. Луиш-Бернарду какое-то время полагал, что теперь вся эта темная толпа должна будет двинуться вперед, до тех пор, пока, наконец, не раздавит его о противоположную стену барака. В какой-то момент ему стало по-настоящему страшно, и он начал размышлять о том, до какой степени он беззащитен перед этими потными тенями, горящими давним, запрятанным долгое время где-то внутри гневом. Он и сам теперь истекал потом. Им были пропитаны его волосы и прилипшая к телу рубашка, сердце взволнованно билось, дыхание было прерывистым и частым. Он подумал, что не хотел бы, чтобы кто-то видел его в таком состоянии, на грани паники, как перед расстрельным взводом, который еще не решил, как с ним поступить. И тут он почувствовал, как Габриэл толкает его в плечо.

— Что?

— Вот те двое, которые убили надсмотрщиков. Они согласны сдаться вам и чтобы их судили на Сан-Томе. Прикажите увести войска, и если «Громилу» снимут со смены, они сейчас же разойдутся по домам. А утром все будут на построении, чтобы пойти на работу.

В течение нескольких секунд Луиш-Бернарду молчал, пытаясь собраться. Потом он вытер пот с лица рукавом рубашки, пригладил руками волосы, глубоко вздохнул и вышел наружу.

В помещении администрации вырубок Инфант Дон Энрике Луиш-Бернарду созвал совещание с участием управляющего, вице-губернатора Антониу Виейры, заместителя попечителя Жузе ду-Нашсименту, майора Бенжамина и капитана Дариу. Собравшиеся стоя ожидали начала его выступления. Губернатор все еще был мокрым от пота, обоняние, вплоть до легких все еще сохраняло тот одуряющий запах набитого людьми склада, запах страха и грязной трагедии. Перед его глазами, на стене висел какой-то абсурдного вида календарь, остановивший свой отсчет дней где-то в марте прошлого года. На нем был изображен некий заснеженный альпийский пейзаж, с радостной парой лыжников на вершине горы и с надписью на французском: «Сен-Мориц. Зимний лыжный сезон». Ему вдруг захотелось рассмеяться или, наоборот, заплакать. Бежать отсюда, забыв все — в эту зиму, холод, снег. Зажечь камин и, согреваясь его теплом, заниматься любовью с Энн. Вечно.

— Итак, сеньор инженер. Я договорился с вашими рабочими о следующем: я забираю с собой Габриэла, в отношении которого нет каких-либо обвинений в совершении преступления, а, скорее, даже наоборот. Также я заберу двух негров, обвиняемых в убийстве надсмотрщиков, для заключения их под стражу и предания суду на Сан-Томе. Другой ваш надсмотрщик, которого они обвиняют в том, что он любит поиграться плетью, «Громила», будет снят со своей должности и переведен на другую работу. С вашей стороны не должно быть никаких наказаний, репрессий или сведения счетов. В обмен на это завтра все выходят на работу, и дальше все идет своим чередом, как раньше. Вся армия немедленно отбывает вместе со мной, однако присутствующий здесь сеньор заместитель попечителя должен будет составить отчет — мне, вице-губернатору Антониу Виейре, а также для министерства — обо всем, что здесь случилось, о причинах произошедшего, о мере ответственности каждого и о мерах, которые будут приняты для того, чтобы подобное не повторилось ни на этих, ни на других вырубках. Засим я спрашиваю вас: согласны ли вы и даете ли вы мне слово чести выполнить свою часть перечисленных обязательств?

Инженер Леополду все это время наблюдал за губернатором все с той же глухой злобой, что и чуть ранее, утром. Он наблюдал, как губернатор входил в барак к взбунтовавшимся рабочим, с восхищением, которое он не мог скрыть, и с тайной надеждой, что там-то он и получит свой самый главный урок жизни. И вот теперь он вышел оттуда с решением, разом покончившим с установившимся здесь насилием, требуя от него, всего-то! — отстранить от работы надсмотрщика. Это настолько раздражало инженера, что никак не позволяло ему принять и признать губернаторский триумф. Злоба сеньора Леополду сыграла с ним злую шутку. Она не позволила ему правильно оценить ситуацию, убедив в том, что он все еще в состоянии бросить своему сопернику последний вызов:

— Не могу ответить вам на это ни отрицательно, ни утвердительно. Дело в том, сеньор губернатор, что данные вырубки — частное хозяйство. Распоряжаетесь здесь не вы, а мой хозяин в Лиссабоне. С ним-то мне и придется это обсудить.

Еще до того, как ему ответить, Луиш-Бернарду почти что пожалел инженера: ну что ж, раз он так хочет, чтобы его при всех унизили, он это получит.

— Ах, вы говорите, ваш хозяин, сеньор граф Бурней?! Я его очень хорошо знаю, и вы только что подали мне мысль написать ему напрямую и рассказать, что здесь произошло. Интересно, что он подумает, если я ему расскажу, что из-за издевательств над рабочими его плантаций тут разразилось восстание, в результате которого погибло пять человек, включая надсмотрщиков. Что пришлось вызывать войска, что вице-губернатор острова даже телеграфировал в Лиссабон с просьбой прислать ему целый военный корабль. Я расскажу, как с утра пораньше с Сан-Томе сюда прибыл губернатор, и что пришлось отменить намеченный визит на Принсипи Его Высочества Наследного принца и сеньора министра по делам колоний. А еще я добавлю, что обо всем этом могут рассказать лиссабонские газеты. И что все это происходит тогда, когда Португалия пытается убедить весь мир и прежде всего Англию (чей консул по этому случаю здесь тоже побывал), что к рабочим на плантациях здесь относятся так же хорошо, как к остальным португальцам! Так как же, полагаете вы, ваш хозяин воспримет такие новости?

По мере того, как Луиш-Бернарду говорил, лицо инженера Леополду меняло цвет от красного к белому и от белого к мертвенно-бледному. Когда губернатор остановился, у того уже не оставалось и капли решимости продолжать

начатое им противостояние. Граф Бурней, считавшийся самым богатым человеком королевства, был тем легкомысленным обладателем плантаций Инфант Дон Энрике, который приплюсовал их когда-то к своему состоянию и далеко не всегда помнил, что они ему принадлежат, среди еще много чего остального — банков, рудников, винодельческих угодий в районе реки Доуру, фазенд в Анголе, дворцов в Лиссабоне, коллекций предметов искусства, а еще — посреднического процента от международных займов, предоставленных Португалии, а также настоящей золотой жилы в виде абсолютной монополии на национальное производство табака. Как написал Рафаэл Бордалу Пиньейру [58] , жизненное кредо графа во многом сводилось к тому, чтобы «купить, продать, обменять, дать взаймы; он полагает, располагает, налагает, возлагает, слагает и таким образом воспроизводит из ничего всё». Король Дон Луиш дал ему титул графа, в благодарность за то, что тот постоянно ссужал деньги королевской семье. Однако аристократия его ненавидела, считая живым символом меркантильного буржуа. Граф имел все, за исключением двух самых желанных и не поддающихся его контролю вещей, каковыми являлись уважение прессы и благосклонность общественного мнения. Так что, Луиш-Бернарду попал в самую точку, и ему оставалось лишь добить соперника, безжалостно и беспощадно.

58

Рафаэл Бордалу Пиньейру (1846–1905) — португальский художник, скульптор, основавший фаянсовую фабрику, работающую до сих пор, карикатурист, один из основателей национальной школы шаржа и карикатуры.

— Ну так, сеньор инженер, как мы поступим? Я могу рассчитывать на ваше слово чести в присутствии четырех свидетелей и верить, что вы исполните то, о чем я договорился? Или же вы предпочтете дожидаться решения вашего хозяина?

— Даю вам слово. Но все-таки послушайте, что я вам скажу, сеньор губернатор: многого здесь, на Сан-Томе вы не добьетесь. Вы обыкновенный несчастный шантажист, напыщенный столичный интеллектуал, уверенный в том, что он умнее и галантнее всех остальных. Только я многих таких повидал и хорошо помню, как они падали вниз с мест и повыше вашего.

Луиш-Бернарду не стал ему отвечать. Все было закончено. Он чувствовал себя теперь спокойным и свободным. Единственное, чего ему хотелось сейчас, это вернуться домой, снова увидеть Энн и забыть эту усталость и все остальное — в ее теле, на ее плече.

— Сеньор майор, сеньор капитан! Командуйте общее построение, мы отправляемся. Возьмите двоих пленных и соорудите какие-нибудь носилки для Габриэла. Сеньор вице-губернатор и сеньор заместитель попечителя, оставляю вас здесь следить за выполнением договоренностей и собирать свидетельства для ваших отчетов: жду от вас соответствующую телеграмму в течение трех дней, максимум. И было бы неплохо, чтобы отчеты совпадали по содержанию.

Прошло менее двенадцати часов с того момента, когда губернатор и его небольшой военный отряд высадились на острове Принсипи, и вот «Минделу» уже снова отчаливал, начиная обратный путь на Сан-Томе. Группа была в том же составе, плюс двое арестованных с вырубок Инфант Дон Энрике, а также Габриэл. Совместными усилиями здешнего врача, а также Дэвида Джемисона, за которым губернатор отправил посыльного в единственную здесь гостиницу, раненому была оказана медицинская помощь. Когда они отплыли от острова, было еще светло, однако, как это бывает в тропиках, ночь опустилась довольно рано и быстро. Луиш-Бернарду отыскал себе местечко на корме этого небольшого судна, значительно превысившего в этот раз свой допустимый объем груза и пассажиров. Губернатора вдруг охватила апатия и вялость, бывшая для него способом скинуть с себя напряжение, навалившееся на него за прошедший день. Он чувствовал облегчение в связи с произошедшей развязкой событий, осознавая со спокойствием в душе, что действия его в сложившихся обстоятельствах оказались максимально адекватными. Он курил сигару и наслаждался сладостью победы. Единственное, что его удручало, это то, что он не может сразу же по прибытии броситься в объятия Энн, обо всем ей рассказать и тут же все забыть, уткнувшись в ее обнаженную грудь, такую совершенную, мягкую и нежную. Такая перспектива из них двоих ждала лишь Дэвида, независимо от того, воспользуется он ею или нет, а Луиш-Бернарду даже не позволит себе случайно заговорить с Энн об этом. Рана эта, называемая ревностью, а еще — осознание того, что он не может при свете дня разрешить себе то, на что имеет право Дэвид, — тревожили его и болели в нем постоянно, не оставляя надежд ни на исцеление, ни на короткую передышку.

Луиш-Бернарду взглянул на Дэвида, находившегося в тот момент в рубке в центральной части их корабля, курившего сигарету и живо беседовавшего с капитаном на своем неуклюжем португальском. Это в Дэвиде больше всего восхищало: он был готов адаптироваться, практически к любым жизненным условиям, где или с кем бы он ни находился. Луиш-Бернарду никогда не слышал, чтобы он жаловался на то, как тяжело ему живется на Сан-Томе, как сложилась его судьба, лишившая его славной карьеры в британской колонии и бросившая в это мрачное, Богом забытое место, предложенное ему английской колониальной администрацией. Иногда, конечно, можно было заметить, чего ему стоит осознание того, что этот поворот его судьбы обрушился всей тяжестью на плечи Энн. Конечно же, он глубоко переживал, видя ее здесь, вдали от привычной для нее среды, ее мира и той жизни, которую он ей обещал, когда завоевывал ее сердце и, по сути, ее судьбу, там, в Дели. Однако если не считать эти переживания и эту боль, прежде всего, Дэвид был оптимистом, видевшим во всем только лучшее и никогда не считавшим, что время уходит безвозвратно. Его интересовало почти все, даже здесь, на Сан-Томе, где, казалось, мало что может заинтересовать. Приехав сюда чуть больше года назад, он уже прекрасно разбирался в проблемах экспорта какао, в делах, касавшихся управления плантациями и даже работы правительства, включая бюджетные вопросы, которые относились к компетенции Луиша-Бернарду. Он знал все о географии острова, который почти весь изъездил, о его горных вершинах, реках, бухтах, доминирующих направлениях ветра и о живущих в лесной чаще животных. Вот сейчас, например, Дэвид обсуждал с капитаном тему подводных течений между островами Сан-Томе и Принсипи, а до этого залез в машинное отделение проверить работу двигателя. Луиш-Бернарду не сомневался, что, возникни такая необходимость, Дэвид один спокойно довел бы судно до места назначения.