Элдрич
Шрифт:
– Элеонора.
Аколит ахнула и отскочила от арки.
– Моя милая Элеонора.
– Голос, донесшийся до ее ушей, был слишком похож на голос ее матери.
– Что ты там держишь, дочь моя?
Аколит нахмурилась, услышав архаичный язык своей матери. Такая формальность в речи не использовалась со времен молодости ее прабабушки.
Сквозь деревья проскользнула призрачная тень, белая вспышка, напоминающая белую рубашку, которую носила ее мать в ту ночь, когда их схватили и отвели в подвал храма. Тогда аколитка была еще ребенком и была в ужасе, когда ее и ее мать затолкали в обитую
– Пойдем, Элеонора. Сбежим со мной в лес.
– Еще один белый проблеск, за которым последовал яркий рыжий цвет длинных волос ее матери, словно она резвилась среди деревьев. Далекое эхо смеха матери, которого она не слышала много лет, вызвало у нее слезную улыбку.
– Давайте веселиться, пока ночь не сменится рассветом!
Призрачная фигура закружилась и скрылась за деревьями, а послушница подошла ближе.
– Иди, дочь моя. Сбрось свои оковы и живи, как хочешь.
Древний язык все еще беспокоил ее, даже если ее мать сама время от времени проговаривалась и говорила так, как раньше говорила ее бабушка, но причудливость в голосе матери заставляла Элеонору приближаться. Ближе.
Плач ребенка в корзине не смог отвлечь ее внимание, когда она наблюдала, как фигура пробирается между стволами деревьев, разгребая опавшие ветки.
Мама! Она протянула руку, кончики пальцев едва доставали до арки. Подожди меня, мама!
Ребенок в корзине закричал, его крики были настолько полны ужаса, что послушница вышла из транса и увидела крошечные светящиеся глазки, уставившиеся на нее, на фоне лица, красного как свекла. Вороны сгрудились поближе, каркая, словно осуждая. Один из них полетел на молодую послушницу, и она подняла руки, отмахиваясь от него. К первому присоединился второй, их острые когти царапали открытые участки ее кожи.
Уйдите! Уйдите!
Она отмахивалась от них, судорожно махая руками, невольно отступая назад, чтобы избежать их атаки.
Что-то холодное схватило ее за запястье, и она обернулась и увидела высокое, чудовищное существо с кожей, похожей на кору, и рогами, смотрящее на нее.
Ратхавор.
Крик разорвал ее грудь в тот же момент, когда сильный рывок отбросил ее через арку.
В ПОЖИРАЮЩИЙ ЛЕС.
Вдали раздались пронзительные крики агонии, и Старая Ведьма выпрямилась, наклонившись над кустом замерзшей лунной ягоды. Она повернулась в сторону Пожирающего Леса, остановившись, чтобы прислушаться. Не было ничего необычного в том, что иногда слышались крики каких-то бедных, ничего не подозревающих душ, которые подошли слишком близко.
Глупцы.
Она вернулась к своей работе, но другой звук заглушил первый. Длинный, пронзительный крик ребенка, более высокий
Нахмурившись, она подняла фонарь и, хромая, обогнула угол коттеджа, направляясь к центру двора, где она могла видеть что-то у подножия далекой арки, окруженное стаей воронов.
Маленький ребенок в корзине?
Оглядев окрестности, она никого не увидела, но крики продолжались, пока Старая Ведьма не смогла больше их игнорировать. Прижимаясь к краю деревьев, она прихрамывая подошла ближе. Еще ближе — пока не наткнулась на корзину, в которой лежал дрожащий младенец, его крошечные ручки выскользнули из пеленок. Рядом с ребенком сидел ворон, прижавшись к нему, что, казалось, завораживало младенца, потому что он перестал кричать. Его глаза, серебристые глаза, оставались прикованными к птице.
Серебристые глаза и смертельно бледная кожа.
Ребенок, о котором ее жрица предсказала, что он появится с новолунием.
Старая ведьма взглянула на черное небо и опустила взгляд вниз, где кусок красной ткани зацепился за острый зубец кости арки. Она сняла его с острого конца, заметив влажность, и отпустила, наблюдая, как он исчезает в деревьях. То, что она предположила быть кровью, покрывало ее пальцы.
Возможно, это была мать ребенка, съеденная лесом.
Из далекой линии деревьев впереди нее донеслись мужские голоса, и старуха приглушила свет фонаря, поспешно прячась в кустарнике. Она наблюдала, как приближался пожилой мужчина — охотник, судя по луку, привязанному к его спине, землистому цвету его одежды и силкам, которые он нес на бедре. Рядом с ним шел мальчик, не старше двенадцати лет, одетый в такую же одежду. Оба направились к ребенку, и, увидев ее, пожилой охотник нахмурился.
– Боже мой, это ребенок?
– Мальчик наклонился к корзине, и пожилой охотник быстро оттолкнул его плечом.
– Держись на расстоянии.
– Но это же просто младенец, папа. Такой маленький, как Маргарет.
Отец мальчика кивнул в сторону ребенка.
– Посмотри на его глаза. Это аномалия.
– Он огляделся, положив ладонь на рукоять кинжала у бедра.
– Вороны слетаются к злу. Тот, кто оставил его здесь, сделал это намеренно. И мы поступим так же.
– Но звери его съедят, правда, папа? Вороны выклюют ему глаза?
– Я думаю, будет гораздо хуже. Это воля Красного Бога, мальчик. Оставь ребенка.
– Он замерзнет, — возразил мальчик.
– Оставь его! Иди, закончи устанавливать силки» — сказал пожилой охотник, передавая их мальчику и бросая беспокойный взгляд на зловещие деревья за его спиной.
– Спрячь их в кустах.
Установка ловушек вблизи Пожирающего леса была запрещена законом и церковными доктринами, так как звери, обитавшие в его окрестностях, считались зараженными злом. К сожалению, с наступлением зимы еда становилась все более дефицитной, вынуждая охотников выходить за пределы своих обычных угодий. Наказанием, если бы кто-то совершил такое преступление, было изгнание в Пожирающий лес, так как считалось, что любой, кто съел мясо, несет зло в своем животе.
– Я поставлю несколько ловушек чуть дальше, а мы пойдем отдыхать. Найди меня, когда закончишь.