Элементарно, Ватсон!
Шрифт:
Я взяла ее за руку, потрогала колечко:
— Ты замужем? Уильям — твой муж? Он англичанин?
— Да, — подтвердила она. — Уильям Брекенридж. Пианист и композитор. Вы не слышали «Весну в Венеции»?
Я, конечно, не слышала, но на доктора Ватсона это произвело впечатление.
— Это каприсы, объединенные в сюиту? Мистер Холмс переложил один из них для скрипки. «Мост вздохов», если не ошибаюсь. Боже милостивый! Так вы его жена?
Элизабет даже покраснела, словно стесняясь своей гордости за мужа.
— Надеюсь, это не он хочет тебя убить? — сурово спросил я.
— Нет, конечно! Да! Тетушка, я не знаю… Вот потому мне и нужен мистер Холмс. Я надеюсь
Мне пришлось рассказать ей, что, как это ни печально, великого сыщика больше нет на свете.
— Но что с тобой такое случилось, отчего ты боишься за свою жизнь?
— Все началось после первых английских гастролей Уильяма, через два года после нашей свадьбы. Я думала, у нас начнется второй медовый месяц, а получился кошмар. Он отдалился, совершенно охладел ко мне. В другой ситуации я бы не обратила на это внимания — он всегда замыкается, когда пишет музыку или репетирует… Если б не одно. Меня пытались отравить.
Я пришла в ужас от слова «отравить».
— Отравить? Как?
На секунду в ее карих глазах мелькнул тот, прежний, воинственный огонек:
— Если б я знала как, неужели не смогла бы этому помешать? У меня даже нет уверенности, что это он, но по всему выходит, что больше некому!
Она смотрела на нас так, словно мы были ее последней надеждой.
— Расскажите нам все с начала, — сказал доктор Ватсон. — Быть может, мы сумеем вам помочь.
— Это началось через два дня после нашего прибытия в Лондон, — сказала Элизабет. Она говорила на безукоризненном английском, но то и дело какое-то слово, фраза, просто музыкальные интонации выдавали годы ее пребывания в Италии. — Уильям снял комнаты — в том пенсьоне, где жил в прошлый раз. Музыканты часто там селятся. В гостиной есть рояль, и, кроме того, неподалеку живет его переписчица.
— Кто, — переспросила я, — переписчица?
— Да, переписчица нот, — ответила Элизабет. — Он еще в первые гастроли в Англии повстречал миссис Мэннинг и с тех пор не раз пользовался ее услугами. Уильям отсылает ей рукописи, а через месяц получает копии. Она очень ответственная, пунктуальная, все делает в срок. И разбирает все его пометки, хотя почерк у него ужасный. А он настолько раздувает проблемы с концертным исполнением, что ему каждый раз нужны свежие ноты.
— Он не играет без нот? — спросил с удивлением доктор Ватсон.
— Играет, конечно, — улыбнулась Элизабет. — Просто не доверяет себе. Однажды он так спутался в концерте Листа, что с тех пор поклялся больше никогда не играть без нот. Обычно я перелистываю ему страницы. Он через одну забывает мне напомнить, что надо перевернуть. Если б я не следила за текстом, он бы все время убегал на две страницы вперед.
Наверное, доктора Ватсона очень интересовали эти музыкальные отступления. Но меня — нет.
— Вернись к делу, Элизабет, — с нетерпением сказала я.
Она только вздохнула.
Вскоре после того как они поселились в Лондоне, мистер Брекенридж играл на приеме у лорда П.
— У нас такой обычай, — сказала Элизабет, — перед концертом есть совсем немного. Хлеб с маслом, бульон… И только вдвоем — чтобы Уильяма, когда он сядет за рояль, не отвлекали никакие посторонние мысли. Потом уже мы ужинаем с другими музыкантами, с концертмейстерами. В тот вечер все было как всегда. Но у меня вдруг закружилась голова, я стала задыхаться. Я списала это на перемену воздуха и не придала этому случаю особого значения — тем более что наутро все прошло.
В отчаянии она уткнулась лицом в подушку.
— Погодите, голубушка, — сказал доктор Ватсон. — Мне, конечно, далеко до него, но, наблюдая его методы в действии, я все же кое-что усвоил.
— Да, доктор, я читала все ваши отчеты о раскрытых им преступлениях, — сказала я. Правда, мне все-таки не хватило смелости прибавить, что в паре случаев мистер Холмс шел к истине слишком уж окольными путями, тогда как женщина распознала бы ее с ходу. — Может, мы вдвоем сумеем тебе помочь. А где вы едите эти бутерброды? Кто их делает? Кто подает?
Элизабет описала все в подробностях.
Перед концертами приходила горничная с подносом. На подносе бывала обычно маленькая супница с процеженным бульоном, полбатона хлеба, масло и чай.
— Бутерброды делала горничная? — спросил доктор Ватсон (он уже успел достать из кармана блокнот и попутно делал в нем какие-то заметки).
— Нет, — ответила Элизабет, — я ее отпускаю и сама разливаю бульон, в две совершенно одинаковые чашки. Сама режу хлеб и намазываю маслом. Муж наливает чай, кладет себе и мне по кусочку сахара, добавляет чуть-чуть молока. — Элизабет помолчала, словно ей нелегко было сознаться в каком-то постыдном проступке. — Как это ни ужасно с моей стороны… Три дня назад я попросила его принести платок из спальни. А сама тем временем поменяла местами чашки — вдруг он мне все-таки насыпал что-то в чай, а я и не заметила, хотя слежу за каждым его движением. Но, как я уже говорила, от этого ничего не изменилось. Мне было так же плохо, как всегда. Программа в тот вечер была длинная, я еле досидела.
Доктор Ватсон оторвался от своих заметок:
— Расскажите о вашей горничной.
— Мария родилась в доме бабушки и дедушки. Если бы она задумала сделать мне что-то плохое, она бы давно уже это сделала. К чему было ждать нашего приезда в Лондон? А вот слуга Уильяма, Джорджио, тот сначала меня невзлюбил, после того как мы с Уильямом поженились. Ведь когда в доме появляется жена, меняется весь распорядок жизни, правда?
— Правда, — пробормотал доктор Ватсон. Не сомневаюсь, он думал в ту минуту о тех переменах, что последовали за его собственной женитьбой.
— Потом Джорджио немного смягчился. Они с Марией собираются пожениться, как только мы вернемся в Венецию. И все-таки я первым делом заподозрила их. Но каким образом они могли бы отравить суп, хлеб или чай, не причинив никакого вреда Уильяму? Значит, это он. Кроме него, некому. Но как? И зачем?..
— А нет ли у него другой? — спросила я.
— Нет, тетушка. По крайней мере я в это не верю. Он красавчик, женщины к нему так и липнут, причем независимо от того, со мной он или один. Но, к чести его, он их вообще не замечает. Его родители рассказывали, что он был очень домашним подростком — весь такой худой, нескладный, одни руки да ноги, — и ничто, кроме музыки, его не интересовало. Он и сейчас такой. — На бледном лице Элизабет проступил стыдливый румянец. — Я единственная, кому удалось взять эту крепость.