Елена

Во Ивлин

— Ты настоящий маленький британец, — сказала она ему однажды.

— Только не говори так при отце.

— Нет, конечно. Он не должен этого слышать.

— Отец говорит, что я иллириец и что это народ, из которого выходят императоры. Я тоже когда-нибудь стану императором.

— Ох, не надо, — отозвалась Елена.

— Неужели ты этого не хочешь? А почему, мама? Объясни мне, я ничего не скажу отцу.

— У императора множество врагов, весь мир против него.

— Ну и что? Я с ними управлюсь. Отец говорит, что это мне на роду написано.

Позже Елена пересказала разговор с сыном своей подруге.

— Вот видишь, он от этой мысли так и не отказался.

Но

Констанций больше не делился с ней своими намерениями. Когда он жил на своей вилле, в полном одиночестве, прерываемом только вестями о чьей-нибудь гибели, в нем произошел какой-то перелом. С ним что-то случилось — какой-то внутренний толчок, словно рывком передвинулись стеклышки в калейдоскопе. Нечто подобное было с ним в Риме, во время триумфа Аврелиана. (Таким внезапным переменам были подвержены все, кто принадлежал к роду Флавиев. И его сын Константин, пережив подобное, прославился в веках.) Констанций теперь жил в уединении, если не находился в войсках. Бывало, что Елена целыми днями не слышала его голоса. Уединение было полным: паланкин той женщины из Вифинии давно уже не появлялся у дверей дворца. Однажды Константин вернулся с рыбной ловли в большом волнении.

— Мама, угадай, что мы сегодня выловили! Мертвое тело!

— О, мой дорогой, как ужасно!

— Ты даже не представляешь себе, насколько ужасно. Это была женщина. Марк сказал, что она пробыла в воде уже не одну неделю — лицо у нее совсем почернело, и ее всю раздуло, как мех с вином. И еще, мама, она не просто утонула — на шее у нее была веревка, она глубоко врезалась в тело. Я бы не заметил, это Марк мне показал.

— Мой дорогой, Марк совершенно напрасно это сделал, и тебе не надо так переживать. Постарайся забыть.

— Нет, забыть это я никогда не смогу.

А когда в тот вечер она пришла поцеловать его на ночь, он не спал и глаза у него возбужденно блестели.

— Мама, мы с Марком знаем, что это была за женщина. Это та, что жила с отцом. Марк случайно заметил ее браслет, так у нее раздулась рука.

Констанций стал капризен в еде: он перестал есть бобы и мясо, а иногда целый день постился. Он часто, нередко по два раза в неделю, ездил на свою виллу у моря. Правда, на делах это никак не отражалось: когда бы он ни лег спать накануне, утром он пунктуально появлялся в зале суда и судил справедливо и разумно. Ни одну бумагу не подписывал, не прочитав; принимал доклады о подготовке легионеров и внимательно изучал финансовые отчеты.

— Что он там делает в этом домике на берегу? — спрашивала Елена. — Наверное, опять завел себе какую-нибудь противную старую женщину.

— Сдается мне, моя дорогая, что он ударился в религию.

Так оно и было — этим очень просто объяснялись и новые привычки Констанция, и его отвращение к бобам, и жуткий раздувшийся труп на крючке рыбака.

Много лет назад, еще младшим офицером, Констанций был посвящен в культ Митры. В армии всегда существовали разные старинные обряды посвящения, которым должен был подвергнуться всякий только что прибывший в часть, и Хлор счел это одной из таких церемоний. Большого впечатления она на него не произвела. Его провели по переулкам военного городка к незаметной двери; завязали глаза, связали руки теплыми, мокрыми от крови кишками. Констанций, спустившись по ступенькам, оказался в каком-то помещении, где было жарко и все говорили шепотом. Там он принес клятву, грозившую ему страшными карами, если он расскажет кому-нибудь о том, что сейчас услышит. Затем ему открыли Великую Тайну — она прозвучала для него просто как набор неблагозвучных слов на персидском языке, которые он повторил, не понимая их смысла, вслед

за своим проводником, как перед этим повторил клятву. Позже ему объяснили, что это имена семи младших дьяволов, палачей бога Аримана, — произнеся эти имена, можно их задобрить. Потом ему сняли повязку с глаз, и он увидел пещеру, освещенную несколькими лампами, барельеф на стене, изображавший похищение быка, и рядом с собой — знакомые, дружеские лица: здесь была добрая половина тех, кто сидел с ним за одним столом в столовой. За время своей службы он иногда бывал на подобных церемониях, присутствовал при посвящении других, слышал разговоры о разных ступенях посвящения и о других, более глубоких тайнах. Потом его перевели в другое место, он потерял связь с прежними сослуживцами и больше про эти тайные встречи не вспоминал.

Тогда ему еще не было и двадцати. Путь, лежавший перед ним, казался прямым и ясным, словно столбовая дорога, и на этом пути он не нуждался ни в каких проводниках. А теперь, уже в летах, с поредевшими волосами, одинокий и забытый, скрывающий горечь разочарований, опутанный по рукам и ногам, словно сетью гладиатора-ретиария в кошмаре, который ему часто снился, скованный морозами вечной зимы, царившей в его душе, — теперь он обратился к помощи оккультных сил, обещанной ему тогда, в ранней молодости.

Недалеко от его виллы находилась пещера, известная всем как место неких таинственных мистерий. Участок земли вокруг нее был окружен стеной и оставлен невозделанным, кроме маленького огорода за домиком жреца; немощеная извилистая тропинка среди скал, заросших соснами, вела к входу в пещеру у самого моря. Сюда ночами, по определенным числам месяца, пряча лица под капюшонами плащей, стекались из казарм и с городских окраин поклонники культа — люди самого разного общественного положения, которые встречались только здесь и после окончания обрядов расходились по своим делам.

Однажды во время междуцарствия, когда Констанций то шагал из угла в угол, то бессильно падал на кровать в муках нерешительности, к нему на виллу пришел жрец, собиравший пожертвования. Констанций принял его снисходительно.

— Я ведь когда-то в Никомедии достиг ступени Ворона, отец, — сказал он.

— Я знаю, — ответил жрец: по своему положению он был обязан знать такие вещи. — Сколько времени прошло с тех пор, когда ты посещал мистерии?

— Я думаю, семнадцать лет. Нет, больше — восемнадцать.

— А теперь, мне кажется, ты готов к нам вернуться.

Констанций полностью отдался во власть жреца; он говорил с ним не как наместник со своим подданным, а как ученик с учителем, как кающийся с исповедником. Жрец в темных аллегорических выражениях рассуждал о таких вещах, о которых Констанций никогда не задумывался; в этих рассуждениях он чаще всего не находил никакого смысла, но была в них одна ниточка, понятная и близкая ему: Свет, Избавление, Очищение — путь к Свободе.

День за днем приходил жрец на виллу. Вскоре Констанций начал посещать собрания в пещере. Он постился и совершал омовения, принял обет Крифия и был посвящен в Воины. Но на этом он остановился, хотя жрец уговаривал его пойти дальше и готовиться к помазанию медом и пеплом:

— Ты пока только стоишь на пороге. Все, что было до сих пор, — лишь подготовка. Ты все еще в глубокой тьме. Следующая ступень после Льва — Перс, дальше — Приближенный Солнца, еще дальше — Отец. Это те ступени, что я знаю; за ними идет еще одна, которую нам запрещено называть, — там уже не существует ни материи, ни тьмы, там есть только Свет и сам Непознаваемый.

— Это не для меня, отец.

— Это для всех, кто ищет Света.

— Мне уже достаточно.