Эльфовладелец
Шрифт:
— Какой? — насторожился я.
— В суд наверняка вызовут Наблюдателей. Это группа присяжных колдунов, задача которых оценить правдивость ваших слов. Чтобы обмануть их нужно быть таким же колдуном, или искренне верить в собственные слова. Даже если они лживы.
Я закинул руки за голову и потер затылок. Во дела.
— В любом случае, Джен, я хочу предупредить вас кое о чем. Вы можете попытаться обмануть Наблюдателей. Возможно, вам это удастся. Нынешние чародеи не чета древним. Тогда вы спасете свою ферму и сотню рабов. На какое-то время. Вам осталось около пяти
— Все так.
— А можете потерять все, но стать символом движения против рабства. Вы будете первым тайром, отказавшимся от титула и состояния официально. Я не буду призывать выбрать что-то одно. Окончательное решение должно быть только за вами.
Мы обсудили несколько незначительных деталей и на этом закончили. День прошел на удивление быстро. До полуночи я провалялся на нарах, выдумывая речь на суде. Вспоминал историю и пытался собрать все минусы рабства в один веский довод. Из-за отсутствия бумаги на следующее утро я забыл половину, но до заседания оставалась почти неделя. Этого времени вполне достаточно для приведения мыслей в порядок.
После обеда за окном стали раздаваться выкрики.
— Долой рабство! — кричала какая-то девушка.
— Мы ждем перемен! — басил мужчина.
— Свободу Авелину! — скандировал стройный хор голосов.
Я выглянул в амбразуру и увидел напротив изолятора группу горожан с плакатами. На большинстве были нарисованы красные кулаки, раздирающие черную цепь. На других написаны антирабские лозунги. Совсем юный парнишка держал в руках портрет обнаженной эльфийки. Женщина стояла под водопадом, подставив лицо и грудь струям воды. Внизу крупными красными буквами вывели: "Признай — захотел! Долой рабство, даешь любовь!".
Несмотря на узость смотровой щели, митингующие меня заметили. Сперва пожилая женщина в черном платье указала пальцем в мою сторону. Мигом позже люд кричал, размахивая плакатами и руками:
— Авелин! Авелин! Авелин!
Такое внимание было мне чуждо, но безусловно приятно. Я высунул кисть наружу и помахал. Народ взорвался аплодисментами.
— Ого! — восторженно бросил Асп. — Ничего себе группа поддержки. Пожалуй, напишу об этом стих. Как отважный Авелин цепи рабства развалил. Эх, жаль твоя фамилия не на "л" заканчивается.
Тем временем под стеной блока началась потасовка. Набежали полицейские, им на помощь пришли охранники тюрьмы. Они валили митингующих на брусчатку и били дубинками, не делая скидок на пол или возраст.
Так как собравшиеся не сопротивлялись, после избиения их скрутили, покидали в зарешеченные фургоны и куда-то увезли.
— Скоро у нас будут новые соседи, — хмыкнул поэт.
До суда я встретился с Кэрианом еще два раза. Ничего нового, увы, придумать не смогли. Но адвокат показал копию документа о проведении публичного процесса. Это радовало и вселяло надежду. По крайней мере, меня не сожрут с потрохами сторонники рабства. С поддержкой будет далеко не так страшно.
Но волновался я все равно. По уголовке, да еще и по подозрению в государственной измене меня ни разу не привлекали. Знакомство с данной темой ограничивалось унылыми
Пару дней я храбрился и декламировал сокамернику пламенную речь. Потом стушевался и подсел на измену. Блин, опять эта измена! В общем, волновался очень сильно. А за день до заседания на меня напала пофигистическая хандра. Знаете то ощущение, когда понимаешь, что ничего изменить нельзя. И тебе становится плевать на все с высокой колокольни.
Я до последнего надеялся, что мне позволят привести себя в порядок. Побриться там или хотя бы сменить одежду. Нет. Усадили в фургон грязного, заросшего и расчесанного пятерней. Сопровождали повозку десять вооруженных винтовками всадников. Тогда-то я впервые увидел местных единорогов, о которых рассказывал Ромэль.
Эти животные разительно отличались от прекрасных белых лошадок из детских сказок. Скорее они напоминали гибрид паука и блохи. Бледные овальные тела с темными разводами вен. Круглые лобастые головы как у земных белуг, увенчанные кривыми костяными наростами. Назвать их рогами просто язык не поворачивался, скорее уж какие-то уродливые шишки.
И две пары длинных тонких суставчатых ног, поросших жестким седым ворсом. Уродцы чувствовали себя на дороге паршивенько. Пошатывались и с трудом переставляли конечности. Острые загнутые как когти копыта и гибкие суставы не предназначались для езды по ровной поверхности. Единороги идеально подходили для леса, где могли с легкостью перебираться через нагромождения бурелома и лазать по упавшим гигантским деревьям. Не исключено, что и обычные деревья не были для уродцев серьезным препятствием. На Земле обычные козы могут на отвесных скалах пастись, что уж говорить о единорогах.
Вдоль обочин выстроились ряды полицейских. Они оттесняли бушующие толпы по обе стороны дороги. Слева собрались сторонники рабства, справа — аболиционисты. Абель говорил о сотнях? Куда там. И те, и другие исчислялись тысячами. Среди сочувствующих землевладельцам были в основном люди в возрасте. Они держали портреты короля и огромные копии каких-то документов, скрепленных государственными печатями. Наверное, намекали противникам, что те своими лозунгами прямо попирают закон.
Аболиционисты же были представлены в большей мере молодежью. Они вооружились плакатами с разорванными цепями и надписями, призывающими идти в ногу со временем и немедленно освободить лесной народ.
Обе толпы громко кричали, но что именно разобрать не представлялось возможным. Все сливалось в бешеный рев. Время от времени противоборствующие стороны устраивали "перестрелки" гнилыми овощами. Зачинщики сразу же получали дубинками, вне зависимости от политических убеждений.
За все время недолгой поездки я не увидел ни одного свободного места на тротуарах. Лавочники закрыли магазины, и теперь с испугом таращились на беснующихся граждан сквозь щели в ставнях. Простой люд стремился как можно быстрее покинуть потенциально опасное место. Но пока что до открытых столкновений дело не доходило.